Бесплатные Аудиокниги от автора "Джангир" на Audiobukva.ru, страница 7

Он разделен на 20 глав и эпилог.
Главные герои — Тимур, Мухаррам, Ширин и Джахангир-ака.
История повествует о путешествии четверых путников к горе Кырк Кыз. Каждый из них ищет что-то свое. Путь к вершине — это серия испытаний, которые проверяют не физическую силу, а внутренние качества персонажей.

Основные мотивы и символы

Испытания: Герои проходят через испытания огнем, водой и ветром. Каждое из них не просто физическое препятствие, а проверка на храбрость, смирение и веру. Например, Тимур пытается преодолеть огонь и воду силой, но терпит неудачу. В то время как Мухаррам и Ширин проходят их, благодаря смирению и вере.

Самопознание: Гора — это не просто место, это живой организм, который разговаривает с путниками. Она заставляет каждого увидеть себя настоящим. Например, в главе «Испытание правдой» герои смотрят в реку и видят свои истинные отражения: Тимур — испуганного ребенка, Мухаррам — уставшую, но живую, а Ширин — два своих лица: то, что она показывает миру, и то, что скрывает.

Путь и выбор: История подчеркивает, что путь важнее цели. У героев много развилок, где им нужно делать выбор, который определяет их дальнейший путь.

Потеря и обретение: На своем пути герои теряют то, что считали главным. Тимур теряет свой меч (уверенность в силе), Мухаррам — тень (часть себя), а Ширин — голос (способность говорить). Однако именно эти потери помогают им обрести нечто более ценное.
В конце истории герои достигают вершины, где находят кристалл — сердце горы. Там они делают свой последний выбор: приносят сюда не жажду, а дар. В конечном итоге, они понимают, что настоящая сила заключается не в победах, а в способности защищать, а истинная мудрость — в умении делиться светом и принимать себя. История завершается тем, что герои возвращаются в кишлак и их путешествие становится легендой.

Риск идеального героя: Тимур в начале истории представлен как классический идеальный герой. Его «сила» и хвастовство противопоставляются мудрости старейшин. Именно его идеальность становится препятствием, которое ему нужно преодолеть.

Активность Ширин: В отличие от других персонажей, Ширин не просто реагирует на испытания. Она активно взаимодействует со стихиями. Она танцует с ветром и говорит с водой, что показывает ее особую связь с горой.

Ритм повествования: Каждая глава является новым испытанием, что создает определенный ритм, который ведет читателя вперед. Этот ритм можно использовать в новых главах, чтобы сохранять динамику.

Таким образом, «Кырк кыз» — это история о духовном путешествии, где герои через внешние испытания приходят к внутреннему росту и самопознанию.

Человек как опечатка, или Фантомная боль по бытию. О романе (или его фрагменте) «Парадокс Артура Эрнеста»

Есть в американской словесности, особенно в её «кинговском» изводе, подкупающая прямота: если уж герой спасает президента, то он его спасает, и точка. Это акт, событие, почти вестерн, перенесённый в декорации политического триллера. Но автор «Парадокса Артура Эрнеста», убаюкав нас поначалу этой жанровой мебелью — тут вам и Кеннеди, и зловещие корпорации, и маленький человек против системы, — вдруг выворачивает повествование наизнанку, в сугубо русскую, достоевскую метель. Ибо главный ужас здесь не в том, что за тобой следят, а в том, что тебя — нет.

Перед нами, в сущности, самая страшная антиутопия — не про будущее, а про прошлое. Прошлое, которое отменили. Герой, Артур, совершив высший подвиг — изменив историю во благо, — платит за это не жизнью, а бытием. Его не убивают, его стирают ластиком, как опечатку в великой книге судеб. И вот тут-то и начинается самое интересное, потому что автор задаётся вопросом поистине метафизического масштаба: что остаётся от человека, когда у него отняли память, имя и всю событийную канву? Остаётся фантомная боль.

Мы видим двух призраков, двух онтологических инвалидов, которые бродят по дождливому Портленду. Артур, теперь «Джон Доу», — это не просто амнезиак; это ходячая пустота, вакуум, в котором иногда, как атмосферные помехи, вспыхивают чужие, непонятные образы. Мирра — его идеальное зеркало. Её реальность не стёрта, но испещрена дырами, как швейцарский сыр. Она живёт в своей жизни, но чувствует себя в ней гостьей. Она находит артефакты прошлой, «неправильной» реальности — дневник, написанный её же рукой о человеке, которого она не знает, — и это не детективная улика, а весточка с того света, где покойник — она сама.

Это гениальный ход: превратить любовную линию в историю о двух фантомных конечностях, которые ноют и ищут друг друга. Их связь — единственное, что не удалось до конца стереть машине времени, этому Молоху из чикагского ангара. Любовь оказалась прочнее истории, но и она низведена до уровня инстинкта, до необъяснимой тоски. Артур покупает «Марсианские хроники» не потому, что помнит, а потому что его рука тянется к этой книге, как растение к солнцу. Мирра провожает его взглядом, и в сердце колет иголка — не память, а её эхо, симптом.

Символика здесь работает с великолепной, почти безжалостной точностью. Ржавое отверстие от болта на мосту — это и есть их мир. Точка крепления, самый важный болт, который держал их общую реальность, вырван. Осталась дыра, в которую сквозит метафизическим холодом. И герой, прикоснувшись к этой пустоте, получает не воспоминание, а лишь короткий, мучительный «звон в голове» — сигнал о том, что здесь что-то было.

Автор, по сути, пишет роман о самом страшном виде «лишнего человека». Не о том, кто не нашёл себе места в социуме, как у Тургенева или Лермонтова, а о том, кого вычеркнули из самого бытия. И оказывается, что даже после тотального «delete» что-то остаётся. Остаётся необъяснимая тяга посудомойщика к женщине на остановке. Остаётся непонятная боль библиотекаря при виде случайного прохожего. Это и есть, по мысли автора, душа. Не память, не сумма поступков, а вот эта иррациональная, нестираемая связь.

И финал восьмой части — это не начало новой любовной истории. Это начало титанической борьбы двух обнулённых душ за право снова стать историей, снова обрасти плотью фактов и воспоминаний. Это попытка из фантомной боли, из экзистенциального зуда, воссоздать самих себя. И есть страшное подозрение, что их главный враг уже не зловещий Генри Бойл, а само время, которое не любит, когда стёртые опечатки пытаются снова проступить на его безупречно чистой странице.

В. Г. Безыменский, Литературный критик

Да. Я хожу по проспектам, сижу в чайханах, захожу в коворкинги и кофейни, смотрю в окна небоскрёбов, отражающих пыль, и всюду думаю одно и то же: Боже, какая жара! Какая безысходная жара! И какая, между прочим, скука… Днём я размышляю о судьбах Средней Азии и человечества, а вечером стою у «Пойтахта» с пластиковым стаканчиком лимонада и чувствую, что мне всё равно. Мне скучно даже скучать. Меня спрашивают: «Чем занимаешься?» Я отвечаю — «живу», но это, кажется, уже не профессия. Я философствую, но философия моя липкая, как узбекская халва в июле. Я читаю Хайдеггера, не понимая ни слова, зато чувствую себя человеком глубоко мыслящим. А когда совсем грустно — открываю TikTok, там тоже мыслители, только в движении. Я знаю всё и ничего: не помню, кто построил Ташкент-Сити, не знаю, сколько там этажей, кто мэр города, и сколько людей ежедневно фотографируют одно и то же здание. Я не знаю, почему в тени не прохладно, и почему, когда включают фонтаны, становится ещё жарче. Но зато я знаю, где делают лучший самаркандский плов и в каком кафе вайфай держит дольше всех — ведь, в конце концов, это и есть подлинное знание XXI века. Иногда я думаю: всё ли это не сон? Ведь всё в Ташкенте похоже на сновидение: люди бегут, машины сигналят, солнце не садится даже ночью, просто уходит на перекур. Я хотел бы быть деятелем, но во мне слишком много сомнения: идти в политику? в блогинг? в поэты? или, может быть, в бариста? Я боюсь ответственности и одновременно тоскую по смыслу. И когда кто-нибудь говорит о великом возрождении Востока, я киваю, делая умное лицо, и тихо шепчу: «Передать в комиссию…» Меня зовут Гамлет, я ташкентский. Не принц, не мыслитель, не реформатор, просто человек, уставший от жары и мысли, что смысл где-то рядом — за следующим перекрёстком, где снова пробка и продавец арбузов спорит с гаишником. Мне остаётся одно — ирония. Она спасает от пафоса, как тень — от солнца. Так и живу, между пыльной бессмертностью и липким абсурдом, глядя в зеркало кондиционера и думая: быть или не быть? Хотя в такую жару, честно говоря, лучше — не быть.