Политикой занимаются лишь те, кто понял, что это такой же бизнес, как, скажем, торговать акциями на фондовой бирже, приносящие доходы и дивиденды тем, кто больше вкладывает как денег, так и свою энергию. Все остальные, большинство, кто ничем не рискует, политикой не занимаются, но их роль сводится лишь к тому, чтобы отдавать свои голоса за того или иного кандидат во власть. Это – в лучшем случае. В худшем – это когда политика превращается в сплошную декорацию, — автор.
Одиночество на вершине: о политике как игре
Среди шума толпы, доносящегося с площади, где фанфары и аплодисменты призваны подтвердить нерушимую уверенность, рожденную цифрой в 95%, всегда можно отыскать тихий кабинет. Кабинет, где хозяин, чья воля и чья персона, казалось бы, олицетворяет всю эту уверенность, сидит в молчании. В кабинете, где каждая мелочь кричит о власти и успехе, но тишина оказывается плотнее, чем сами стены.
Джахангир Абдуллаев в своем рассказе «Политика» предлагает заглянуть именно в такое пространство. Он лишает своего героя имени, превращая его в архетип — «отца нации» с холодной душой, который смотрит на свой народ с высоты. Но не с высоты отеческой любви, а с высоты, на которой люди видятся не иначе как пешки на шахматной доске. И в этом и есть самая страшная, самая холодная истина современной власти.
Что есть политика, если не бесконечный спектакль? Это вопрос, который неявно задает автор. Его герой — не лидер-мечтатель, не идеолог-революционер. Он, как он сам признается, — бизнесмен, трейдер на бирже человеческих страхов и алчности. Его искусство не в том, чтобы вдохновлять, а в том, чтобы управлять, вкладывая энергию в контроль над СМИ, пропаганду и наказание инакомыслящих. Он не строит, а поддерживает декорации, понимая, что голоса — это не вотум доверия, а лишь плата за иллюзию стабильности.
Ирония, присущая настоящему трагизму, заключается в его самоощущении. Он проводит мысленный контраст между собой и гигантами прошлого — Лениным, Сталиным, Черчиллем, Рузвельтом. Но делает это не с целью найти сходство, а чтобы подчеркнуть собственное превосходство. Он не похож на них. Он не одержим идеей, не ведом фанатизмом, не является частью великого исторического процесса. Он лишь наблюдатель, мастер манипуляции, который видит «всю доску». Его сила — это не строительство нового мира, а умелое использование ветхих основ мира старого: человеческой слабости и предсказуемости. Он не создатель, а скорее менеджер, который ловко оперирует инструментами, найденными в пыльных сундуках истории. И в этой посредственности его гений кажется особенно зловещим.
Абдуллаев, называя свой рассказ «легким чтивом», обманывает читателя, заманивая его в ловушку глубокого и мрачного анализа. За простым сюжетом скрывается не просто портрет одного диктатора, а, скорее, диагноз эпохи, в которой политика превратилась из борьбы идей в бескровную, циничную игру. Настоящее противостояние, настоящее искусство, как он верит, не в борьбе, а в знании правил, в полном осознании того, что «пешки думают, что они играют сами».
И все же, в этой величественной и одинокой фигуре запертого в своей циничной логике лидера проглядывает нечто уязвимое. Шёпот подпольной оппозиции, пусть и заглушенный грохотом праздника, остается слабым эхом правды. Это тень, которая может рано или поздно стать силой. И этот тихий шепот — единственная надежда на то, что «настоящая партия» однажды все же изменит свои правила. Что однажды, высоко над площадью, вместо мастера игры появится кто-то, кто вспомнит, что политика — это не бизнес, а искусство строить. И не только стены, но и доверие.
148 
