Бесплатные Аудиокниги от автора "Чехов Антон" на Audiobukva.ru, страница 57

В ранних произведениях А.П. Чехова дача нередко становится описываемых событий. Как правило «дачный текст» выявляется в коротких рассказах, с характерными чертами анекдота, в которых изображены комические ситуации, нелепые поступки, недостатки или слабости героев.
«Зеленая Коса» (1882) – произведение особенное уже тем, что автор определяет его как «маленький роман», состоящий из двух глав.
Первая глава – вводная – посвящена описанию дачи «Зеленая коса» на берегу Черного моря и её владельцев – княгини Марьи Егоровны Микшадзе и её дочери Оли, а вторая – событиям, произошедшим на этой даче, – одной «из глупых средневековых историй».
Рассказчик – дачник, приезжавший каждое лето по приглашению хозяев, – лицо автобиографическое. Кроме того, как отмечают комментаторы, некоторые персонажи маленького романа (Е.П. Егоров, М.П. Коробов и др.), – реально существующие люди, друзья А.П. Чехова.
Точка зрения рассказчика-поэта обозначена с самого начала.
«Романное мышление» рассказчика выражается в оформлении того, чему он стал очевидцем, в особую форму. События, произошедшие на берегу Черного моря в средневековом замке, становятся основой для написания целого романа.
Его романтическая настроенность, «поэтический» взгляд на мир, позволяет создать живописный пейзаж, становящийся текстом. Дача представляет собой подобие средневекового замка «со своими башенками, шпицами, зазубринами, шестами». Описание её, выполненное в романтическом ключе («смиренная красота, «сад с аллеями, фонтанчиками, оранжереей», «кокетливый ветерок», «ясное небо», включает и персонификацию, и интроспекцию. «Зеленая Коса» в повествовании рассказчика – «прелестная дача», «дивная прелесть», «чудное местечко».
Особый ритм произведения задан дачными сроками: «дачный сезон» начинается с мая и заканчивается в сентябре («Мы ежегодно в мае съезжались на Зелёной Косе», «Мы приезжали и гостили до сентября». Своеобразным обрамлением как дачного сезона, так и «романа», является приглашение княгини и Оли: «Каждый март нас приглашали на Зелёную Косу два письма…».
Незавершенность создается кольцевой композицией, несущей идею цикличности, что предполагает продолжение романа («Вскоре я должен получить два письма», «В мае я еду опять на Зелёную Косу».
Поэтическое восприятие дачи омрачается прозой жизни – строгая и капризная хозяйка-княгиня – «самое серое пятно»; самое светлое воспоминание –её дочь Ольга, без которой «поэзия Зеленой Косы была бы неполной».
В моделировании персонажей преобладает принцип каламбурности. Княгиня предстает раскатывающей на двух своих коньках («Этикет – ее конек. Что она жена князя – это ее другой конек». Её поведение характеризуется как «вечное и ужасное пересаливание». Переносный план этой формулы сводится к этикетности: она «враг ветрености и легкомыслия, любит молчание», считает неприличным улыбаться, любит читать нотации и т.д.
Для рассказчика-поэта Марья Егоровна – «жена не то грузина, не то черкеса-князька». Так работает принцип неточности: подчеркивается несколько ироничное отношение к барыне, для которой знатность – высшая добродетель. Лаконичное описание княгини (в духе авторской афиши к драме), несколько противоречивое, постоянно уточняется по ходу сюжета (не строгая, а капризная; любила нас, но упрекала, терзала и т.д.).
Тем не менее, Зеленая Коса для дачников представляется земным раем, главной особенностью которого является его музыкальность (плеск моря и шепот деревьев, сопрано Ольги, теноры и басы дачников и т.д.).
В знак противостояния «темному началу» – княгине – дачники сколачивают целую банду («Да и издевались же мы над старухой!», состоящую их дачников, захвативших лишние комнаты средневекового замка, и соседей.
Фамилии «бандитов» усиливают игровую атмосферу, царящую на Зеленой Косе: доктор Яковкин, газетчик Мухин (усеченный фразеологизм: «делать из мухи слона»), магистр физики Фивейский (ассоциации с древними математиками, связанными с Фивами). Сам же герой-рассказчик – бывший репетитор Ольги – подчеркивает несерьезность обучения: «научил ее плохо говорить по-немецки и ловить щеглят».
В игровой атмосфере дачи, будучи втянутыми в ритуалы княгини, дачники в борьбе с правилами княгини используют невинные детские шалости: заносили куда-нибудь ее ножницы, забывали, где ее спирт, не умели найти ей наперстка», наказание за которые следует незамедлительно. Комически обыгранные суды с маскарадными действиями («Иногда для потехи кто-нибудь из нас провинится в чем-нибудь и по донесению призывается к старухе» завершались дарованным княгиней помилованием и всеобщим гомерическим хохотом.
В романе своеобразно реализуется проблема «отцов» и «детей»: «Она привыкла к нам, как к детям...», «Кто моложе ее хоть на один год, тот молокосос» – в этих характеристиках княгини проявляется её отношение к младшему поколению. Именно поэтому она считает себя в праве вмешиваться в дела дачников и учить их жизни. Такую же позицию она занимает и в отношении к дочери: «считала Олю дитятей», «ставила ее в угол». Поистине драматической представляется сцена столкновения точек зрения отцов и детей: «Не вам, молокососам, учить меня, старуху. Знаю, что делаю. Вы люди умные, а я дура… С богом, сударики!.. Век вам буду благодарна!». Вечный конфликт отцов и детей обнаруживает противостояние двух поколений, основанное на разнице во взглядах, влиянии новых «идей» на традиционный уклад жизни.
Деление всех окружающих на князей и «не-князей» («выражала нам сожаление, что мы не князья» свидетельствует о важности для неё княжеского титула, о благородности его обладателей, древности рода. Потому даже юмористическая заметка о кавказских князьях в «Стрекозе» столь обидна для княгини («Княгиня встала из-за стола и молча вышла». Дерзость Егорова, посягнувшего на идею рода, расценивается как оскорбление.
Упоминание в начале произведения о сентиментальных романах не случайно: дачный сюжет в «Зеленой Косе» пародирует рыцарские романы.
Князь Чайхидзев (жених), поручик Егорова (рыцарь) и Ольга (Прекрасная Дама) составили любовный треугольник. Описание соискателей руки Оли контрастно.
Чайхидзев – «довольно ограниченный малый», «пучеглазый, узкогрудый», на балу «болезненно улыбался и чувствовал, что неловок», намеревался исполнить священную волю отцов. Поручик Егоров – «красив, удачно острит, много молчит и военный», прежде был любимцем княгини, а теперь ненавистный ей.
В именах персонажей романа соединяется христианская, античная мифология и фольклорные мотивы.
Егор – русская форма греческого имени Георгий, «возделывающий землю», – это одно из имен Зевса.
Как и верховное божество Зевс, княгиня является центральной фигурой, руководящей всеми на «Зеленой Косе». Мария – «Госпожа». В связи с именем княгини возникает фольклорный мотив. Героиня русских сказок – Марья Моревна. Но именно поручик нарушает её планы, влезая в её дела. А потом заглаживает вину, написав длинное письмо. В этой ситуации реализуется другое значение его имени: др.греч. – «хорошо пишущий».
С именем Егор связан и символический план романа, разворачивающийся в сюжете. Евграф Егоров становится Георгием Победоносцем, змееборцем, освобождающим царскую дочь от гибели.
Поручик внешне схож с Георгием, который изображался в виде прекрасного юноши. Змеиные черты содержит описание («затянутый в тесный фрак» как в кожу змеи) и поведение Чайхидзева («хотелось блеснуть хоть чем-нибудь».
Обращает на себя следующее соотношение: фамилия поручика – Егоров, а отчество княгини – Егоровна; в этом – своеобразный знак судьбы, указывающей на родство.
Бал, на котором намечался сговор, превратился в карнавал с переворачиванием полюсов мира. «Верх», т.е. короли (Марья Егоровна и князь Чайхидзев), и «низ» (Егоров и «дачная банда») меняются местами.
Карнавал заканчивается полным развенчанием королей. Заговор дачников удался: «Княгиня выходила из себя и нюхала спирт», «сердилась, стыдилась гостей, жениха», её «разбирало бешенство», а жених-«дуралей» только пожимал плечами.
С одной стороны, проделки «дачной банды» разрушают старые добрые обычаи («Идея двух отцов порвалась у самого исполнения». Но, с другой стороны, сами традиции представлены с точки зрения молодого поколения как «глупые» и «дикие». Помолвка детей совершается по приказу пьяных князей, но с соблюдением всех ритуальных действий: целование, обмен кольцами и т.д., – в этом глупость этой средневековой истории. Напоминанием о воле отцов становится фотокарточка, на которой были сняты будущие супруги, – «мишень для бесчисленного множества острот». Карточка – знак обета Оли: «И это воля папы! – говорила она нам, и говорила с некоторою гордостью, как будто бы совершала какой-нибудь громаднейший подвиг.
Она гордилась тем, что отец унес с собой в могилу ее обещание». Оборот «как будто бы» создает особый художественный эффект: верность данному слову – «подвиг» в глазах Оли и «глупость» в глазах молодежи (эпитет «какой-нибудь», отнесенный к «подвигу», усиливает неоднозначность высказывания и подчеркивает «ложность» не свершенного пока еще поступка).
Княгиня, как настоящая владычица, требует послушания от всех. Её требованиям более всех соответствует Чайхидзев, почтительнейше отвечающий на её письма и относящийся серьезно к игре в пикет. Своих дачников она также желает видеть на балу «послушными и завитыми, как пудели; чтобы не шумели; чтобы в комнатах было благоприлично». Внешнее послушание, однако, не мешает друзьям в осуществлении своих планов. Именно нарушение её запретов приводит к избавлению Оли от Чайхидзева.
Сюжетная история строится на обыгрывании архетипического сюжета и оппозиции живое/мертвое. Розыгрыш Ольги превращается в настоящее театральное представление, в котором каждый играет свою роль. Рассказчик становится проводником, ведущим её в глубину сада как будто в потусторонний мир, в мир мёртвых («я попудрился, чтоб казаться бледным, своротил в сторону галстук и с озабоченным лицом и с всклокоченными волосами подошел к Оле».
Умирающий Егоров нуждается в спасении: «Он умирает… Спасите его, Ольга Андреевна!» – так похищена невеста.
Остальные члены банды способствуют нагнетанию обстановки, пробегая мимо с «озабоченными, испуганными лицами». «Кровь остановилась… – шепнул мне магистр физики так, чтобы услышала Оля». Желаемый эффект достигнут: Оля дрожала со страха, залилась слезами. «Освещенный луною поручик, бледный от перепоя» действительно выглядит как мертвец. Так пародийно реализуется традиционный балладный мотив мертвого жениха.
Но «мистическая» сцена заканчивается счастливо: влюбленные обретают друг друга, а сад становится их укрытием. «Умирающий» от любви Евграф, благодаря проделкам банды, получает то, о чем мечтал, – Олю.
Оля, по словам рассказчика, «пляшет как сама Терпсихора». Эта муза в мифологии – спутница Диониса, бога виноделия и веселья, С Дионисом в романе ассоциируется Егоров: его описанию сопутствует мотив опьянения. Он пьян и от алкоголя («пьян как стелька и спал мертвецки», «бледный от перепоя», пропитан водочным запахом), и от любви и счастья («Мы посмеялись над опьяневшим от счастья Егоровым».
Мотив опьянения связывает персонажей романа. Марье Егоровне сопутствует запах спирта («забывали, где ее спирт», «нюхала спирт»). «Запах спирта» обладает двойной семантикой: он, с одной стороны, действует как опьяняющий, а с другой – как отрезвляющий (резкий запах приводит в чувства). Рассказчик, наслаждающийся благоуханием олеандров, также находится во власти опьянения: ароматный цветок очень ядовит и может вызвать головную боль и головокружение. Зеленая Коса с её садами и оранжереями, свежестью моря предстает неким волшебным пространством, наполненным одурманивающими запахами.
Пародийный мотив мертвого базируется на другом – мотиве подмены жениха: нареченный жених Чайхидзев, оказавшись в неловком положении, вынужден покинуть Зеленую Косу, а ненавистный княгине Егоров добивается её расположения.
Нарушив волю родителей, Ольга совершает поступок, недостойный дочери и невесты князя, чем вызывает гнев матери. Тяжелое дорогое платье, «сшитое специально для встречи жениха» – «тяжелые вериги», олицетворение тяжести обещания. После свидания Оля шла, «приподняв немного платье и показывая свои маленькие башмачки»: «маленькие башмачки» становятся символом скрытых ранее и вырвавшихся наружу чувств.
Несоблюдение традиций, неисполнение воли князя Микшадзе, приводит к расколу между дачниками и княгиней. Вопреки законам гостеприимства, даже не «этикетничая», Марья Егоровна прогоняет дачников: «Выпивайте чай и поезжайте отсюда кружить другие головы. Вам не жить со мной, со старухой...» Но «страшно соскучившаяся» княгиня постепенно сменяет гнев на милость. «Мир склеился сам собой» – ассоциируется с восстановлением разбитой чаши. Прежняя жизнь в «земном раю» возобновляется.

А.Н. Лапова

Образ сада в рассказе «Чёрный монах» А.П.Чехова: диалог с символистами ХIХ век

Образ уходящей в прошлое дворянской усадьбы в 1890-1900-е, как известно, был очень популярен в творчестве и писателей (И.А. Бунин «Антоновские яблоки» (1900), З.Н. Гиппиус «Богиня» (1893), «Кабан» (ок.1902), А.П. Чехов «Вишнёвый сад» (1903) и др.), и художников (В. Максимов, В. Борисов Мусатов и др.). Напрямую с этой темой связан и образ сада как непременная составляющая русской дворянской усадьбы. Их постигла общая судьба, как показал Н.А. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

Разобран по кирпичику
Красивый дом помещичий,
И аккуратно сложены
В колонны кирпичи!
Обширный сад помещичий,
Столетьями взлелеянный,
Под топором крестьянина
Весь лег, — мужик любуется,
Как много вышло дров!
Черства душа крестьянина,
Подумает ли он,
Что дуб, сейчас им сваленный,
Мой дед рукою собственной
Когда-то насадил?

Об образе сада в пьесе «Вишнёвый сад» А.П. Чехова было написано много работ. С первых дней появления пьесы и по настоящее время исследователи предпринимают попытки разгадать этот чеховский образ, видя в вишнёвом саде то оксюморон (все равно, что «сапоги всмятку» у Чернышевского, – иронизировал И.А. Бунин), то образ России, мира… Образ сада как художественный символ у Чехова вызвал интерес и у российских, и у зарубежных исследователей – в Англии, Италии, Венгрии.
Пьеса «Вишнёвый сад» привлекла особое внимание к этому образу-символу в творчестве А.П. Чехова, но все же не так много работ посвящено его бытованию в прозе писателя. Обзорная статья «Образ сада в прозе А.П. Чехова», кратко описывающая функции образа сада в рассказах А.П. Чехова, написана молодым исследователем Е.Е. Ильиной. Об образе сада в рассказе «Чёрный монах» была опубликована методическая статья в журнале «Литература в школе», но в ней больше внимания уделено не филологическому исследованию, а вопросу изучения этого произведения в старшей школе. Итак, мы выяснили, что тема остаётся открытой и до конца не изученной, но при этом вызывает большой интерес и в российском, и зарубежном литературоведении. Обратимся к подробному анализу образа сада в рассказе А.П. Чехова «Чёрный монах».
В «Чёрном монахе» А.П. Чехова место действия – сад и дом: «Дом у Песоцкого был громадный, с колоннами, со львами, на которых облупилась штукатурка, и с фрачным лакеем у подъезда. Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки…».
В финале рассказа Коврин умирает, а Татьяна остаётся одна с огромным домом и с садом. Из её письма: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие <…>». Можно думать, что на картине В. Борисова-Мусатова «Призраки» (1903) – Таня, «бледная, слабая, несчастная Таня», оставшаяся одна.

В. Борисов-Мусатов «Призраки» (1903)

Картину и рассказ роднит ещё один образ – призрак, видение: Черный монах – в рассказе, у В. Борисова-Мусатова призрак – это и дом, и хрупкая девушка, и кто-то, уже ушедший из картины, только край плаща или платья мелькает слева. Герои картины идут от дома по парку, но получается, что они словно уходят из самой картины. Символично. С символистами В. Борисова-Мусатова роднит ещё и образ двоемирия: мир, изображённый на картине, совмещает в себе прошлое и настоящее, мир реальный и мир невидимый, тот, куда уходят две дамы.

Чехов следил за творчеством декадентов, символистов. Иронизировал: «Сперва их будут бранить и мало читать, потом перестанут бранить, начнут читать и морщиться. А затем уже станут читать, хвалить и даже восторгаться. А мы к тому времени насмарку и даже гонорары нам понизят». Эти слова Антона Павтовича записал Бранцевич, вспоминая один из разговоров в 1888 году.
В середине 90-х символистов уже читали и морщились, чеховскую «Чайку» обвиняли в символизме (само название – как предполагает А. Кузичева – было подсказано К. Бальмонтом, который подарил писателю книгу своих стихов, где было стихотворение «Чайка»: «Чайка, серая чайка с печальными криками носится над пучиной морской…»).
Чехов писал в 1894 году «Чёрного монаха», будучи в диалоге с популярными тогда символистами, с их увлечённостью мистикой, всем потусторонним, роковым… Но у Чехова нет иронии в рассказе (в письмах, говоря о символистах и декадентах, он всегда иронизировал) – в рассказе не ирония, а трагедия.

Один из главных образов рассказа Чехова – сад. Каждый из героев раскрывается через отношение к саду; жизнь всего дома Песоцких – Егора Семёновича и Тани, их гостей, рабочих – это жизнь садоводов. Сад – кормилец дома, любовь и страсть Егора Семёновича, неизбежное будущее Татьяны, детство Коврина…

Сад как художественный, символический образ часто ассоциируется с раем, то есть это образ библейский, связанный с рождением первого человека, искушением, грехопадением, с наказанием… Ставя вопросы о судьбе человечества, постигая переломную эпоху конца ХIХ – начала ХХ веков, писатели и художники вспоминают об образе сада, при этом актуализируется образ Эдема, как утраченного рая для человека. По поводу символа сада-Эдема в творчестве А.П. Чехова Е.Е. Ильина справедливо замечает: «Как и библейский Эдем, который, с одной стороны, является раем на Земле, а с другой – местом, где совершается первое преступление в истории человечества, так и сад у Чехова выступает в двух ипостасях: сад – как одна из разновидностей рая; сад – как место преступления».

Образ сада у З.Н. Гиппиус напоминает Эдем после грехопадения: запустение, вместо цветов – кактусы, подобные змеям… Пожалуй, можно сравнить эти сады с картинами Иеронима Босха (например, «Сад земных наслаждений»): «Из кадок шли корчась, коробясь, виясь по песку или торча вверх, мясистые члены бесконечных кактусов. <…> На них сидели громадные бородавки с волосиками. Другие крутили свои отростки вниз, и они, как толстые змеи, сплетались и свивались на земле <…>». Сад из рассказа З.Н. Гиппиус «Кабан» напоминает змеиное логово.
Часть большого сада Песоцкого в «Чёрном монахе» перекликается с этим образом осквернённого сада-рая: «То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно обзывал пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину. Но что больше всего веселило в саду и придавало ему оживленный вид, так это постоянное движение. От раннего утра до вечера около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах, как муравьи, копошились люди с тачками, мотыками, лейками…».

Сад при дворянской усадьбе – в противоположность Эдему – поработил людей, сделал из них «муравьёв». Один раз рассерженный Песоцкий сгоряча бросает фразу «Повесить мало!» только за то, что работник привязал лошадь к яблоне»: «Замотал, подлец, вожжищи туго-натуго, так что кора в трех местах потерлась». Дочь Татьяну Егор Семёнович тоже готов принести в жертву саду: «Может, это и эгоизм, но откровенно говорю: не хочу, чтобы Таня шла замуж», – и объясняет: «Выйдет за какого-нибудь молодца, а тот сжадничает и сдаст сад в аренду торговкам, и все пойдет к чёрту в первый же год!».

Впрочем, в образе Егора Семеновича Чехов рисует «чудака» («я большой-таки чудак»), а не страшного самодура или деспота. Автору десятков юмористических рассказов нет ничего проще, как одной-двумя ироническими чертами снизить образ – сделать его страшным или смешным. Но писатель не использует иронию. Песоцкий – садовник, как и первый человек, Адам, был садовником. Садоводство – естественное предназначение человека. Егор Семёнович – Адам своего времени: времени узаконенного рабства и торгашества. Поэтому и сад превращён в статью дохода: «В большом фруктовом саду, который назывался коммерческим и приносил Егору Семенычу ежегодно несколько тысяч чистого дохода, стлался по земле черный, густой, едкий дым и, обволакивая деревья, спасал от мороза эти тысячи». Спасают от мороза не столько сад, сколько деньги.
Для самого Чехова садоводство было любимым занятием в Мелихово и в Ялте. Он привозил цветы для сада из-за границы, уезжая, слал в письмах сестре указания пересадить берлинские тополя, лиственницы, осторожно отрезать гнилые стебли у роз, поставить палочки у лилий, чтобы не затоптали, покрасить фруктовые деревья известкой… В Ялту при переезде перевёз любимые растения из Мелехово, в том числе знаменитую берёзу.
Помимо сада в рассказе есть описание парка: «Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки и здесь оканчивался обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором росли сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы; внизу нелюдимо блестела вода, носились с жалобным писком кулики, и всегда тут было такое настроение, что хоть садись и балладу пиши». По сути, далее и разворачивается балладный сюжет: есть и мистика, и женитьба, и две смерти в финале. Парк, как зафиксировано в словарях, это «большой сад с аллеями, цветниками, прудами и т.п.». Парк в английском стиле называют пейзажным парком, то есть тот, который имитирует живую природу без вмешательства человека. Таким образом, в рассказе парк и сад противопоставлены: парк – природное создание, сад – творение человека. Это противопоставление специально подчёркнуто противительным союзом: «Зато около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса».

Здесь описание почти райского места. При этом сад – творение человека. Значит человек способен делать мир прекрасным. Для А.П. Чехова это очень важная мысль: каждый человек может своими руками создать райский уголок на земле. Садоводство А.П. Чехова, строительство красивых школ и библиотек в городах и деревнях, увлечение так и нереализованным проектом строительства Народного дома в Москве и т.п. – все это практическое воплощение мысли А.П. Чехова о том, что каждый человек должен сделать мир красивее – во всех смыслах этого слова.
Первая встреча-галюцинация Коврина с Чёрным монахом произошла в парке, вторая – в саду. В парке видение появилось после размышления Коврина: «Как здесь просторно, свободно и тихо! <…> И кажется, весь мир смотрит на меня, притаился и ждёт, чтобы я понял его…». Далее происходит непонятное явление (читатель ещё не знает о душевной болезни героя и не объясняет его галлюцинацией): «Но вот по ржи пробежали волны, и легкий вечерний ветерок нежно коснулся его непокрытой головы. Через минуту опять порыв ветра, но уже сильнее, – зашумела рожь, и послышался сзади глухой ропот сосен. Коврин остановился в изумлении. На горизонте, точно вихрь или смерчь, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Контуры у него были неясны, но в первое же мгновение можно было понять, что он не стоял на месте, а двигался с страшною быстротой, двигался именно сюда, прямо на Коврина, и чем ближе он подвигался, тем становился все меньше и яснее. Коврин бросился в сторону, в рожь, чтобы дать ему дорогу, и едва успел это сделать…

Монах в черной одежде, с седою головой и черными бровями, скрестив на груди руки, пронесся мимо… Босые ноги его не касались земли. Уже пронесясь сажени на три, он оглянулся на Коврина, кивнул головой и улыбнулся ему ласково и в то же время лукаво. Но какое бледное, страшно бледное, худое лицо! Опять начиная расти, он пролетел через реку, неслышно ударился о глинистый берег и сосны и, пройдя сквозь них, исчез как дым».

Здесь и пейзаж, и портрет слиты – и тот и другой пока остаются для читателей загадкой, показывающей, что мир гораздо сложнее, чем думал Коврин, и вряд ли он – мир – «ждёт», чтобы кто-то его понял.

В саду во время второй встречи с черным монахом Коврин догадывается: «Ты призрак, галлюцинация. Значит, я психически болен, ненормален?». Галлюцинация отвечает в духе символистов: «Хотя бы и так. Что смущаться? Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее и близко время, когда ты отдашь ей и самую жизнь. Чего лучше?».
Далее видение произносит тайные мысли, вытаскивает наружу скрытые амбиции и желания Коврина: «Странно, ты повторяешь то, что часто мне самому приходит в голову, – сказал Коврин. – Ты как будто подсмотрел и подслушал мои сокровенные мысли».
Но какие-то весьма странные амбиции Коврина открываются в предсказаниях черного монаха: «Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно <…> Вы же на несколько тысяч лет раньше введете его (народ – Л.Д.) в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение божие, которое почило на людях».

Из подсознания героя всплывает то, что было модным на рубеже веков, публиковалось в газетах и журналах, пропагандировалось символистами в манифестах и творчестве: идея сверхчеловека, идея жизнестроительства, мистицизм… Возможно, и легенду о чёрном монахе Коврин вычитал у кого-то из символистов: «Я никак не могу вспомнить, откуда попала мне в голову эта легенда. Читал где? Слышал? Или, быть может, черный монах снился мне?». Сон – тоже излюбленный приём символистов.

Два раза в рассказе повторяется «откровение» чёрного монаха: «Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории».
От амбиций страдает не только Коврин. Накануне второй встречи с Чёрным монахом Песоцкий втолковывает Коврину: «Это не сад, а целое учреждение, имеющее высокую государственную важность, потому что это, так сказать, ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности. Но к чему? Какая цель?». Галлюцинация затем дорисовала Коврину это «к чему?» в виде высокой идеи, миссии. Тем более что ещё утром «ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, поражающего». Так мысль Чехова о том, что каждый человек может своими руками сделать мир красивее (например, посадив и взрастив сад, как это сделал Песоцкий), попав в систему координат символистов (с их идеей переустройства жизни и человека), становится фикцией, которая никогда реальностью не станет.

На видение Коврина могли повлиять ещё несколько моментов в рассказе, которые вплетаются в игру утомлённого сознания героя. Так, например, Таня ещё в начале рассказа роняет фразу «Вы ученый, необыкновенный человек, вы сделали себе блестящую карьеру, и он (Песоцкий – Л.Д.) уверен, что вы вышли такой оттого, что он воспитал вас». Может, и в расстроенных нервах отчасти виновен Егор Семёнович, ведь и Таня тоже «нервна в высшей степени». И Коврин и Таня вместе провели детство в саду: «То, что было декоративною частью сада <…> производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой!». Детство в саду среди «изысканных уродств», наверное, тоже повлияло на сознание героя.

Перед первой встречей с чёрным монахом Коврин слышит в доме, в гостиной, известную серенаду Брага, романтическое, символистское содержание которой чехов передаёт с нескрываемой иронией: «…Девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса».

Итак, сумасшествие Коврина было уже подготовлено детством среди «издевательств над природой» и господами символистами, миропонимание которых приводит к извращению, сумасшествию и трагедии. Но, не смотря на расхождение с символистами, Чехов не отрицает существования высшей правды в жизни, мире, природе… Напротив, большинство его рассказов 1890-х годов как раз и есть попытка уловить и запечатлеть эту тайну («Студент», «Огни», «Архиерей», «Дом с мезонином»…). У Чехова она всегда разлита в мире, она невыразима словами, поэтому он и не ищет высоких слов – он создаёт образы: объединяющий все времена и народы образ огня («Студент», «Огни»); передающие ощущение вечности образы гор и моря («Дама с собачкой»); библейский образ сада, где каждый цветок, каждая капля россы свидетельствуют о высшей красоте и гармонии лучше, чем любой мистический образ символистов.
Образ сада в рассказе «Чёрный монах» – емкий художественный символ, сконцентрировавший в себе множество смыслов.

Доп инфо: Впервые — «Русская мысль», 1894, № 1, стр. 154—189. Подзаголовок: Рассказ. Подпись: Антон Чехов.