Жанр "История" аудиокниг на Audiobukva.ru, страница 81

Действие романа «Дикий американец» происходит в первые годы XIX столетия, во время кругосветного плавания российских моряков под командой Крузенштерна и Лисянского. Герой романа – скандально известный двоюродный дядя Л. Н. Толстого Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем и послуживший прототипом нескольких персонажей Пушкина, Грибоедова, Толстого. Тот самый Американец, который был приятелем Пушкина, его заклятым врагом и, наконец, сватом. Американец, который мог пойти за товарища под пулю, но до нитки обобрать его за карточным столом. Циничный и умный как демон и набожный до ханжества. Перед вами роман-путешествие, роман-анекдот, роман-гипотеза. В его основе байки современников и мемуары участников событий, расхожие мифы и новые документальные факты о юных годах одного из самых порочных и привлекательных героев гомерического периода российской истории.

Последней большой работой, написанной историком Георгием Владимировичем Вернадским (1887-1973), стали «Очерки по русской историографии», опубликованные на русском языке в «Записках русской академической группы в США» (1971-1975 гг. ) и отдельно на английском языке под названием «Русская историография», которое и стало названием этой книги, где прослежено развитие историографии в России от XVIII века до «разгрома русской исторической науки» в 1920 году.

Это исследование Г. В. Вернадского до сих пор остается единственной работой, где даны рассказ профессионального историка об идеях, оказавших влияние на русскую историческую науку, и характеристика творчества ведущих русских историков, раскрыта история изучения всеобщей истории, археологии и истории искусства.

Текст книги дополнен комментариями и обзором архивного собрания ученого в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке. В России публикуется впервые.

Е. Ф. Шмурло (1853-1934) — крупнейший историк русского зарубежья, основатель Русского исторического общества в Праге. Преподавал в Петербургском и Дерптском университетах, в 1903-1924 гг. находился в научной командировке в Италии, представляя Российскую АН. С 1924 г. жил в Праге.

«История России 862-1917» — итог 40-летней научной деятельности историка, продолжателя лучших традиций отечественной историографии, — вышла в Мюнхене в 1922 г. и была предназначена для молодого поколения русских эмигрантов.

Книга Шмурло была первой в серии учебников по истории для российского юношества и пользовалась большой популярностью среди западноевропейских коллег и неоднократно переиздавалась.

Рукопись посвящена воинам, от рядового до маршала, убитых в застенках сталинского режима. Они погибли, защищая народную власть. Р. Гамзатов: «Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю эту полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса?...».

Поздняя осень 1941 года. Гитлеровцы рвутся к Москве, по в их глубоком тылу, за тысячи километров от фронта, на руинах Брестской крепости, продолжают звучать выстрелы, унося жизни солдат Вермахта… 22 июня немецкое командование отводило на се захват всего несколько часов — но организованное сопротивление удалось сломить лишь через неделю жесточайших боев, отдельные защитники крепости сражались до глубокой осени, а последний из них принял свой смертный бой 5 декабря — в тот самый день, когда Красная Армия перешла в победное наступление под Москвой. Как ему удалось совершить невозможное, почти полгода не сдаваясь не только врагу, но самой смерти? Через какой ад, через какие муки пришлось пройти? Израненный, обмороженный, голодающий, обреченный — откуда он черпал силы, чтобы продолжать бой? Помнил ли слова Фридриха Великого «Русского солдата мало убить — его надо еще и повалить»? Кто он, последний защитник Брестской крепости? И почему убившие его немцы, заглянув в лицо и обыскав тело, поняли, что проиграли эту войну?

Египтолог, искусствовед и историк Милица Матье написала совершенно потрясающую книгу о древнем Египте времен правления фараона Рамсеса III. Это история из жизни мальчика Кари, ученика известного художника, который волею судеб оказывается в центре почти детективной истории с грабителями гробниц. Пытаясь помочь двум каменотесам, ложно обвиненным в кражах (один из каменотесов — дядя Кари), он находит новых друзей, готовых пожертвовать собой ради спасения невиновных, встречает хороших и добрых людей, готовых помогать людям, попавшим в беду, что было совсем не так просто в тогдашнем египетском обществе. И, когда кажется, что все почти безнадежно, пчелам удается прогнать гиену, и все заканчивается хорошо. Хотя и нельзя назвать этот финал подлинным торжеством справедливости, ведь главный виновник наказания не понес. Но это еще одна деталь, характеризующая нравы верхушки египетского общества. На страницах этой достаточно короткой книги мы встречаем жрецов, врачей, маджаев, садовников, каменотесов, музыкантов, садовников, художников… Узнаем массу интересного об их жизни, быте и труде, об убранстве храмов, гробниц, домов знати и простолюдинов, тайнах религиозных обрядов. И именно этим она и ценна. В школах как-то совершенно разучились преподавать историю. А ведь это интереснейший предмет! И такие книги, как «Кари, ученик художника» могут помочь в его изучении. В них очень просто и интересно рассказывается о том, о чем редко какой учитель имеет возможность рассказать на уроке. И очень жаль, что книги на исторические темы мало пишут ученые-историки… Побольше бы таких, как Милица Эдвиновна Матье!

Роман «Черная жемчужина» представляет собой путешествие в историю Осетии, в те времена, когда на ее земли вторглись монголы. Стремительно гибнет от безжалостных монголов древний город Фатран, потеряв большую часть своих воинов и обывателей. Сын старейшины города, считая, что сопротивляться врагу и обрекать себя тем самым на верную смерть бесполезно и бессмысленно, предлагает отцу покориться захватчикам.

Историки литературы очень любят исследовать вопросы о зависимости писателей друг от друга и о влиянии предшествующих на последующих. Мне лично эта литературоведческая традиция представляется малопродуктивной даже и с чисто научной точки зрения. То, что один писатель своим творчеством напоминает другого, очень часто объясняется не влиянием, не воздействием одного на другого, но сродством их душ, а потому и стилей. Стиль и душа неотрывно связаны друг с другом. Установление этих созвучий гораздо важнее, чем установление влияний. О том же, кто из русских писателей Зайцеву наиболее созвучен и за что им любим, он сам рассказал в своих трех монографиях о Жуковском, Тургеневе и Чехове. Написаны все три монографии по-зайцевски. Не извне, а изнутри. С интуитивным проникновением в жизненные судьбы любимых им авторов и с повышенным вниманием к религиозным темам их творчества; по отношению к Чехову это подчеркивание религиозной темы кажется на первый взгляд не вполне оправданным, но при более глубоком проникновении в зайцевское понимание Чехова, оно все же убеждает. Очень важно и ценно в этих монографических работах Зайцева и то, что жизни писателей и развитие их творчества даны на тщательно изученном и прекрасно написанном фоне русской культурной и общественной жизни. Это прежде всего относится к Тургеневу и к Жуковскому. В меньшей степени – к Чехову. Но все же и за ним стоит фон нашего времени. Считая Жуковского истоком русской поэзии, Зайцев не преувеличивает ни его художественного дара, ни числа его бесспорных творческих удач. Он лишь отмечает особенности его поэтического дарования: «легкозвонную певучесть» его голоса, «летучий сквозной строй» его стиха и «спиритуалистическую легкость» его поэзии. Восхваляет он его лишь указанием на то, что в Жуковском впервые раздались те звуки, что создали славу великого Пушкина. Жуковский, – пишет Зайцев, – русский Перуджино, через которого войдет, обгоняя и затемняя его, русский Рафаэль. Тхоржевский в «Истории русской литературы» упрекает Зайцева в том, что он в своей «мастерской книге» о Жуковском стилизует поэта под святого. Упрек этот, мне кажется, неверен уже потому, что Зайцев многократно называет Жуковского романтиком. Романтизм же, не отделимый от той или иной формы религиозности, со святостью никак не соединим. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно попытаться назвать Серафима Саровского романтиком. А кроме того, Зайцев подчеркивает, что Жуковский – «Скорее прожил жизнь около церкви, чем в церкви». «Церкви он несколько боялся, как бы стеснялся, духовенство знал мало… Его религиозность носила всегда очень личный характер»…