Бесплатные Аудиокниги от автора "Абдуллаев Джахангир" на Audiobukva.ru, страница 5

Запрещённый Толстой
Или: Как бы Толстой преподавал сам себя сегодня


Лев Николаевич Толстой — странный человек для сегодняшней России… Нет, скорее, не понятый большинством, поддерживающее сегодняшнюю военную риторику. Да, Толстого, чтят, цитируют, помещают на школьные доски, но делают это так, будто прикрывают его стеклянным куполом. Толстой вроде есть — бесспорно, но его не слышно! Его слова знают, но их смысла либо боятся, либо искажают. Толстой — классик, но не учитель. Памятник, но не совесть. И всё же если бы сегодня он пришёл в класс, вошёл в аудиторию, стал за кафедру — Россия была бы вынуждена увидеть того Толстого, которого нынче прячут. Того, кто называл войну убийством. Того, кто требовал от человека не подчинения, а пробуждения. Того, кто признавал лишь один закон — закон внутренней правды.

«Не убий!»

Если бы Толстой преподавал сам себя сегодня, он начал бы не с «Войны и мира» и не с эпопеи о духе России. Он бы подошёл к доске и написал мелом всего два слова: «Не убий». Затем повернулся бы к классу и сказал бы: «Это не заповедь — это основание жизни. Как фундамент дома. Если человек нарушает его, он не может построить ничего: ни страны, ни семьи, ни собственной души». Ученики, привыкшие к патриотической риторике, к словам о «великой победе», о «силе оружия», переглянулись бы. Толстому бы резали слух сегодняшние школьные учебники, где война подаётся как подвиг, а смерть — как доблесть. Он бы спросил: «Почему вы называете убийство подвигом? Потому что вам так сказали? Или потому что вы не хотите думать?» Несколько человек опустили бы глаза. Несколько — сжали бы губы в недовольстве. Несколько — услышали бы впервые.

«Если мысль опасна — опасен тот, кто боится мыслить».

В другой раз он бы прочитал в классе свою знаменитую фразу: «Государства существуют для того, чтобы одни люди могли пользоваться плодами труда других». На следующий день директора школы вызвали бы. На третий — Толстого попросили бы не трогать политические темы. На четвёртый — сообщили бы, что родители жалуются: дети приходят домой и спрашивают, зачем государство требует их любви, почему патриотизм нужен власти, а не человеку. Толстой бы мягко улыбнулся и сказал бы директору: «Если мысль опасна — опасен тот, кто боится мыслить».

Толстой — иноагент
Он преподавал бы не литературу, а нравственную трезвость. Он бы поставил на стол книгу «Царство Божие внутри вас» и сказал бы: «Здесь — больше правды, чем во всех учебниках истории». Он говорил бы о ненасилии как о духовной силе, как о высшем мужестве. Его выгнали бы за это через неделю. Его назвали бы «иностранным агентом», «пропагандистом», «разлагающим молодёжь». Но из класса, где он преподавал, выходили бы другие люди — не жестокие, не послушные, а пробуждённые. Он бы разрушал стены, которые система строила годами: стены страха, стены равнодушия, стены лозунгов, принимаемых как мысли. Его спрашивали бы: «Лев Николаевич, как жить? Как понять, что правильно?» Он бы отвечал так же просто, как писал всю жизнь: «Правильно то, что увеличивает жизнь. Неправильно то, что уменьшает её».

Действуй по совести!

Если бы Толстой преподавал сам себя сегодня, он бы не читал лекций. Он бы не открывал журнал. Он бы пошёл по рядам, посмотрел каждому в глаза и спросил: «Ты можешь сегодня отказаться от ненависти? Ты можешь сегодня не оправдать зло? Ты можешь поступать так, как подсказывает совесть, а не телевизор? Тогда ты уже свободен». И эта свобода была бы страшнее для власти, чем любая оппозиция. Потому что она — внутренняя. Её невозможно запретить.

Запрещённый Толстой

Запрещённый Толстой — это Толстой, который говорит вслух то, что сейчас запрещено даже думать. Толстой, который говорит, что патриотизм — разновидность одурманивания. Толстой, который утверждает, что государство — форма организованного насилия. Толстой, который пишет, что истинный христианин не может поддерживать войну. Такой Толстой несовместим с нынешней идеологией. Такой Толстой — как свеча в пороховой бочке.

Толстой — нравственная революция

И именно поэтому его прячут. Прячут под словом «классик». Прячут под словом «гений». Прячут под тысячами страниц анализа, филологии, литературоведческих терминов. Чтобы забыть главное: Толстой — не художественный стиль. Он — нравственная революция.

Истина — в сердце

Если бы он преподавал себя сегодня, он бы сделал одно: вернул бы людям способность слышать себя. Он бы сказал: «Не надо искать истину в учителях, в книгах, во мне. Истина — в сердце. Но чтобы услышать её, нужно перестать жить в страхе». И те, кто услышал бы его, почувствовали бы, что внутри них распрямляется позвоночник, поднимается взгляд, исчезает необходимость поклоняться власти, как идолу. А к этому государство не готово.

Совесть — это внутренняя свобода

Поэтому современная Россия не может позволить Толстому преподавать Толстого. Потому что настоящий Толстой делает главное: он возвращает человеку совесть. А совесть — это не просто внутренний закон. Это внутренняя свобода. А свободы сегодня боятся сильнее всего.

Сегодня за чертой бедности находятся 12–13 миллионов россиян, а около трети населения живут с низкими доходами, не имея возможности оплачивать качественное жильё, медицинское обслуживание и образование. Пенсии минимальны, школы и больницы требуют модернизации, а доходы большинства населения остаются ограниченными.

Если бы хотя бы часть средств, потраченных на войну, была направлена в социальную сферу, эффект был бы впечатляющим. На 21 трлн рублей (примерно 200 млрд долларов) можно было бы построить 5 миллионов квартир, модернизировать школы и больницы, обеспечить бесплатной медициной всё население страны на несколько лет, а также повысить пенсии для всех пенсионеров. Такое перераспределение ресурсов могло бы снизить уровень бедности, повысить качество образования, стимулировать демографический рост и укрепить социальную стабильность.

Однако деньги уходят на войну, и это создаёт диссонанс между поддержкой режима и реальными потребностями населения. Кто же поддерживает существующий, по сути, антинародный режим? Основная опора власти — это те, кто зависит от государства напрямую: чиновники, силовики, сотрудники государственных корпораций. Их материальные интересы и карьерные перспективы связаны с сохранением власти. Кроме того, лояльность обеспечивают бизнес-структуры, получающие государственные контракты и льготы, и консервативная часть населения, ценящая стабильность и страх перемен. Информационная среда, контролируемая государством, поддерживает ощущение «безопасности», формируя доверие к официальной версии событий.

На фоне социального недовольства попытки улучшить положение граждан ведут левые партии, такие как КПРФ и «Справедливая Россия». Они предлагают законопроекты о повышении пенсий, зарплат бюджетников и социальных пособий, участвуют в региональных акциях и обращаются к населению с критикой экономической политики. Но их влияние минимально: большинство инициатив отклоняются, прямые антивоенные выступления ограничены законом о «дискредитации» армии, а ресурсы и возможности реализации социальных проектов крайне ограничены. Малые независимые социалистические движения проводят более откровенную антивоенную риторику, но сталкиваются с арестами и административным давлением.

Интересно, что крупные выплаты наёмникам и военных специалистов могут иметь экономический и психологический эффект: они стимулируют отдельных солдат к переходу, удерживают лояльность и формируют зависимость от государства. Но в масштабах страны эти расходы не приносят ощутимого блага населению. Деньги превращаются в инструмент контроля, а не социального развития.

Исторические примеры показывают: деньги действительно работают как стимул для отдельных групп — будь то Operation Moolah в Корейской войне или премии ПВК и контрактникам в современной России. Но массового эффекта на уровне общества или критически важных демографических слоёв ожидать не приходится.

Таким образом, картина, которая открывается при сопоставлении расходов и социальных потребностей, крайне контрастна. На войну тратятся сотни миллиардов долларов, а миллионы граждан остаются с низкими доходами, минимальными пенсиями и недостатком доступа к качественным образованию и здравоохранению. Политическая система остаётся устойчивой за счёт зависимости чиновников, силовиков, лояльного бизнеса и части населения, но эта устойчивость достигается ценой социального застоя и массового недовольства.

В конечном счёте, эти цифры и факты задают очевидный вопрос: если ресурсы страны направляются не на развитие людей, а на вооружение и войну, какие приоритеты действительно определяют политику государства? И насколько поддержка режима соответствует интересам тех, кого он формально должен защищать?

Произведение представляет собой острую политическую сатиру и притчу-аллегорию, высмеивающую механизмы диктатуры, пропаганды, культа личности и коллективного невроза в обществе, одержимом идеей «величия».

1. Жанр, Стиль и Тон

• Жанр: Сатирическое сказание, притча, комедия абсурда.
• Стиль: Ироничный, гротескный, с использованием гиперболы и «стёба». Язык нарочито простой, имитирующий народную риторику и медийные штампы.
• Тон: Смех сквозь страх. Автор добивается комического эффекта, описывая ужасные вещи в тривиальных, почти бытовых терминах (например, войны как «коллекционные карточки» или «любимый сериал»).

2. Ключевые Образы и Концепции

A. Великий Собиратель (Протагонист)

Это аллегорический образ диктатора, чья единственная мотивация — рейтинг.

• Политика как Театр: Его действия (войны, паузы перед камерой, поднятые брови) — это перформанс, направленный исключительно на рост популярности. Война для него — «шоу» и «национальный атрибут».
• Рейтинг как Мораль: Для него не существует моральных, экономических или социальных последствий; важен только «счётчик рейтинга» и «аплодисменты».
• Цинизм: «Чем меньше мозгов — тем больше аплодисментов» — эта внутренняя мысль Собирателя раскрывает его отношение к народу как к инструменту для достижения личного величия.

B. Народ (Общество)

Народ не является невинной жертвой; он — активный соучастник и потребитель пропаганды.

• Коллективный Невроз: Общество живет в состоянии «величия и тревоги одновременно». Страх перед врагами становится национальным ритуалом и источником гордости («Гордись, что боишься»).
• Имитация Страха: Народ активно ищет врагов, чтобы не потерять ощущение своей значимости. Спокойствие запрещено «законом патриотической логики».
• Мини-Собиратели: В последнем эпизоде народ сам перенимает привычки лидера, начиная «собирать» врагов и «захватывать» чужие скамейки, что символизирует полное усвоение и воспроизводство навязанной сверху паранойи.

C. Враги (Катализатор)

Враги в сказании не являются реальными противниками; они — абстрактная функция пропаганды.

• Вездесущность Абсурда: Враг скрыт в утюге, йогурте, прогнозе погоды, котах и дожде. Этот гротескный перечень показывает, что реальный враг не нужен — достаточно создать атмосферу тотальной паранойи.
• Функция Врага: Существование врага оправдывает любое действие Собирателя, поддерживает высокую тревогу и, следовательно, высокий рейтинг.

D. Духовные Скрепы (Механизм контроля)

«Скрепы» — это инструменты идеологического контроля, которые склеивают общество.
• Слияние Идеологий: Скрепы объединяют Церковь (молитва за величие), Историю (мы всегда правы, предки побеждали всех) и Коллективную Тревогу (враг повсюду).
• Скрепа Самообвинения: Самая циничная скрепа, которая заставляет гражданина бояться самого себя («Если ты не боишься врага — значит, ты враг самому себе»), обеспечивая внутреннюю цензуру.

3. Основная Идея (Сатирический Удар)


Основной сатирический удар направлен на демонстрацию того, как политика и война превращаются в популярное развлечение (ток-шоу) для масс, а страх становится национальной валютой. Автор показывает порочный круг, в котором:
Рейтинг → Война → Тревога → Величие → Аплодисменты → Рейтинг
Народ добровольно обменивает мир и здравый смысл на чувство «национального триумфа», которое требует постоянного ощущения страха и новых «побед». Истинные последствия (хаос, разрушение, пустые полки) игнорируются, потому что важнее сохранить «ритуал восхваления».


4. Художественное Заключение


«Сказание» — это жесткое и актуальное произведение, которое через юмор и абсурд обнажает глубокие проблемы российского общества: готовность принять ложь и насилие ради иллюзии собственной значимости и страх перед тишиной и спокойствием, которые воспринимаются как отсутствие патриотизма.

(Эссе включает как анализ, так и фрагменты диалогов комментариев.)


Когда на поверхности общества появляется давление и когда власть ощущает себя под угрозой, один из способов её защиты — превращение инакомыслия не просто в оппозицию, а в «ненормальность». Тема карательной психиатрии в современной России — это не только память о советском прошлом, но и живая реальность: инструмент, которым власть может маркировать тех, кто не согласен, кто борется обличающе, кто ставит под сомнение коррумпированный строй или предлагает иной смысл справедливости.
Первый слой: историческая предыстория. В СССР диагноз «вялотекущей шизофрении» стал удобным клише: социально опасный диссидент становился «больным», нуждающимся в принудительной госпитализации. В отчёте конференции «Legacy of Soviet Psychiatry» подчёркивалось: «…психиатрия как средство политического репрессирования» стала частью системы.
Современные эксперты отмечают, что основания для злоупотреблений сохраняются: неопределённость в том, что считается «расстройством», и возможность трактовать социальное или политическое отклонение как болезнь.
Второй слой: современный контекст. В России борьба с коррупцией формально может выглядеть как правильная, но на практике часто оказывается инструментом политической селекции. Например, исследование показывает: в авторитарных или полуавторитарных режимах «антикоррупционные» кампании могут усиливать недоверие к власти, если они воспринимаются как прикрытие чистки оппонентов. Одновременно, как видно из отчётов правозащитников, карательная психиатрия — не только артефакт прошлого. Уже в 2025 году СМИ приводят примеры, как люди, выступающие с критикой или собирающие жалобы, оказываются на принудительном лечении. Таким образом, сочетание тем «борьбы с коррупцией» и «репрессий против инакомыслия» создаёт суровую атмосферу: ведь тот, кто говорит о коррупции, сам может быть объявлен «психически ненормальным» либо «угрожающим обществу».
Третий слой: логика механизма. Почему именно психиатрия? Потому что это средство двойного воздействия: с одной стороны — медицинское, якобы забота о «здоровье ¬общественности», с другой — юридическое и репрессивное — лишение свободы, стигма, контроль. Как отмечено: «psychiatry is easily vulnerable for corruption and allows it to be open to political abuse».
В комментариях под видео мы также видим симптоматичные фразы, отражающие эту логику:
«То шаман Габьішев им помешал… То математик…»
«То есть все, кто за народ — в тюрьмах или психушках.»
Здесь отражается восприятие: если ты «за народ», то власть может объявить тебя либо преступником, либо ненормальным — и лечащим/карательным методом. Комментарий “То шаман … То математик” показывает ироничное недоверие к официальным диагнозам, как будто «математик» становится «опасным» за мысль, а «шаман» — за символ. Комментарий “в тюрьмах или психушках” подчёркивает объединение двух репрессивных институтов: тюрьмы и психбольницы.
Четвёртый слой: морально психологический эффект. Когда гражданин понимает: если я критикую — мне могут закрыть рот не только судом и тюрьмой, но и трубой диагноза «ненормальности», это создаёт эффект запугивания и самоустранения. Комментарий от @Olegy985:
«Перевод денег это говорит о том, что человек ненормальный?»
Эта острая формулировка показывает реакцию: если за благородный поступок (например перевод денег кому то) тебя могут считать ненормальным — значит критерии «нормы» и «патологии» переопределены в угоду власти. Это не просто ущемление прав; это разрушение границы между политическим и медицинским.
Пятый слой: связь с коррупцией. Когда человек борется с коррупцией — он ставит под угрозу не просто отдельный акт взятки, он ставит под вопрос систему, в которой власть, институты, клиенты и «подыгрывающие» взаимосвязаны. Когда система отвечает: «Мы тебя не посадим, мы тебя «отправим лечиться»», — это двойной смысл: «Мы признали, что ты — проблема, но не будем с тобой как с преступником, а как с больным». И больной — это не субъект социальной борьбы, это объект. В итоге репрессия становится мягче юридически, но мощнее психологически.
Шестой слой: эмпирические свидетельства. Рассмотрим конкретный случай: Mikhail Kosenko — участник протестов на Болотной площади в 2012 году. Суд признал его «в состоянии невменяемости» и назначил принудительное лечение в психиатрической больнице, несмотря на видео, доказывающее его мирное поведение. Этот случай рассматривается как «первый столь ясный и очевидный» пример применения карательной психиатрии в РФ после советского периода. То есть механизм уже функционирует, не скрываясь в тени. Новые отчёты правозащитников показывают: более десятка случаев насильственного психиатрического лечения оппозиционеров и критиков начиная с 2022 года.
Седьмой слой: гуманистическая перспектива. В центре всегда должен быть человек — гражданин, который хочет справедливости, который борется за честность. Когда его объявляют «ненормальным» или «опасным», мы теряем часть своего человечества: возможность слушать, возможность понимать, возможность действовать. Комментарий:
«Большой респект … очень умный и правильный политик.»
отражает, что люди по прежнему ищут тех, кто говорит правду и хотят поддерживать их. Но власть говорит: «Я тебя слышу — значит ты угроза.» И потому отвечает не аргументом, а насилием.
Восьмой слой: выводы и вызовы. Если мы хотим сохранять общество с правами, с гражданами, которые могут выражать мнение, требовать прозрачности и справедливости, нужно:
1. Признать, что карательная психиатрия — это не «ошибка медицины», а механизм власти.
2. Добиваться прозрачности судебных и медицинских процедур: почему человеку поставили диагноз, кто и с каких критериев.
3. Поддерживать институты, которые защищают права пациентов — такие как Independent Psychiatric Association of Russia, созданная в Москве в 1989 году и до сих пор содействующая правозащитному контролю.
4. Поддерживать тех, кто выступает с критикой системы — даже если они не идеальны, даже если их методы спорны — потому что молчание даёт власть тем, кто умеет притворяться нормой.
5. Осознать: борьба с коррупцией и борьба с репрессиями — части одного большого процесса. Если коррупция не искореняется, но критика за неё превращается в болезнь — это значит, что система просто перенастроила защиту — не для справедливости, а для выживания.

Подводя итог: когда комментарий в интернете говорит:
«В новый год с новым лозунгом: «Кто против — того в психушку!»
то он не просто ирония — это сигнал тревоги. Система, которая объявляет оппонента «ненормальным», перекраивает границы гражданского общества, право на критику, понятие справедливости и здравого смысла. Если мы теряем право говорить и право быть услышанными, мы теряем часть души общества. И тогда реальный «больной» — не тот, кого помещают в клинику, а общество, которое допустило превращение права на слово в диагноз.

Джахангир Абдуллаев
Эссе о согласовании веры, знания и природы человеческого разума


Любое рассуждение о согласовании материализма и идеализма, а также атеизма и веры должно начинаться с признания одного простого факта: человеческий разум представляет собой ограниченный инструмент, чья главная сила заключается не в абсолютности познания, но в способности постепенно исправлять собственные заблуждения. Наша природа такова, что мы познаём вещи прежде всего посредством ощущений и опыта; и потому мир, представший перед нами в форме тел, движений и закономерностей, вполне оправданно кажется материален. В то же время мы обнаруживаем в себе способность к мысли, не сводимой к простому движению частиц: идеи, моральные принципы, внутренние акты согласия и несогласия — всё это заставляет признать существование иной стороны нашей природы, которую можно назвать духовной или идеальной.
Но из того, что человек обладает идеями, не следует, что сам мир обязан быть таким, каким мы его мыслим; это лишь значит, что разум способен постигать как вещи внешние, так и собственные внутренние операции. Поэтому спор между материалистом и идеалистом, если он превращается в противостояние догм, теряет пользу. Материалист прав настолько, насколько он опирается на опыт; идеалист прав настолько, насколько он говорит о явлениях сознания, не выводимых из опыта грубым способом. Истина же заключается в том, что оба заблуждаются, когда начинают утверждать не то, что знают, а то, что только предполагают. Всякая философия должна быть ограничена мерой человеческого опыта; и потому соединение двух систем не есть отказ от разума, но, напротив, его естественное следствие.
Если перейти от философии к вопросу о вере и атеизме, то здесь разуму следует быть ещё более осторожным. Верующий утверждает, что за порядком мира стоит Первоисточник, недоступный чувственному опыту; атеист отвечает, что нет достаточных оснований вводить причины сверх тех, что наблюдаемы. Но и тот и другой выходят за пределы строгого знания: верующий — в силу доверия Божественному, атеист — в силу доверия полноте опыта. Разум не может дать окончательного решения, но он может указать границы: мы вправе верить, но не вправе навязывать; мы вправе сомневаться, но не вправе утверждать отсутствие того, о чём не можем иметь полного сведения.
Поэтому соединение веры и разумного сомнения не является противоречием. Атеист может действовать добродетельно, следуя голосу совести, поскольку моральные принципы коренятся не в догматах, а в человеческой природе. Верующий может быть строгим последователем науки, не чувствуя угрозы своей вере, ибо истина природы не может противоречить истине Творца, если последний существует. Разум же, свободный от страстей, соединяет эти положения и допускает, что человек вправе иметь убеждения постольку, поскольку они не нарушают естественных прав других людей.
Таким образом, вопрос о примирении материализма с идеализмом и атеизма с верой оказывается не вопросом философских школ, а вопросом меры и ясности мышления. Тот, кто признаёт границы своего знания, способен удержать в разуме и мысли о материи, и идеи о духе; способен уважать как веру, так и сомнение. В этом и заключается зрелость человеческого понимания: не в том, чтобы выбрать одну сторону, но в том, чтобы различать, где начинается знание, а где — мнение, и не допускать, чтобы последнее притворялось первым.

По данной теме на картошке.

Возможно, к кого-то может созреть такой вопрос в отношении атеистов и верующих: от кого больше пользы для человечества: от атеистов или верующих?

Если отвечать честно и серьёзно, то сравнение «кто полезнее — атеисты или верующие» вообще неверно поставлено. Полезность для человечества определяется не мировоззрением, а качествами человека: совестью, ответственностью, творческим трудом, состраданием, умением думать и служить общему благу. И среди верующих, и среди атеистов есть и гении, и подвижники, и злодеи, и безразличные. Но можно рассмотреть различия в возможных мотивациях — это часто помогает понять, почему люди совершают добрые дела.

1. ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ ВЕРУЮЩИЕ

Вера часто даёт сильные внутренние опоры. Она помогает человеку выстраивать мораль, даже если вокруг хаос; помогает брать на себя долг, служение, заботу. История знает тысячи примеров, когда именно верующие подвижники основывали больницы, школы, помощь бедным, создавали культурные центры, хранили традиции и язык, строили соборные общины. Вера может превращать человека из «отдельной особи» в «ответственного члена большого целого», способного на самопожертвование. Это огромная сила.

2. ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ АТЕИСТЫ

Атеизм же нередко даёт другое преимущество — независимое, критическое мышление. Атеист реже склонен принимать идеи на авторитете, поэтому среди них много учёных, инженеров, реформаторов. Атеистические умы часто выдвигают новые картины мира, не боясь разрушать старые. Во многом благодаря им наука рванула вперёд, медицина сделала невозможный прогресс, а технологии изменили жизнь планеты. Там, где вера даёт смысл, атеизм часто даёт свободу мысли.

3. ГЛАВНОЕ — НЕ «КТО ПОЛЕЗНЕЕ», А КТО БОЛЕЕ ЧЕЛОВЕЧНЫЙ

Если поставить рядом Альберта Швейцера (верующий), Андрея Сахарова (атеист), Матерь Терезу (верующая), Ричарда Фейнмана (атеист), — то станет ясно: их объединяет не мировоззрение, а колоссальная любовь к людям и творческая энергия. Порочный человек может быть и атеистом, и верующим; великодушный человек — тоже.

4. ЗАМЫКАЮЩАЯ МЫСЛЬ

Человечество движут вперёд два крыла — духовное (которое часто питается верой) и рациональное (которое часто питается сомнением). Они не враги, а части одного организма. Суеверие может быть вредно, но и догматический атеизм может быть вреден. Добро приносит лишь человек, который думает, чувствует и трудится честно.

Другой вопрос: можно ли сказать, что есть воинствующий идеализм, точно также как и воинствующий атеизм?

Коротко: да, можно, но важно правильно понимать смысл.

1. «Воинствующие» бывают в любой идеологии

«Воинствующим» называют не по мировоззрению, а по манере поведения: когда человек пытается навязать свои взгляды, унижает несогласных, превращает убеждение в оружие.
Так что бывают воинствующие верующие, воинствующие атеисты, воинствующие материалисты, воинствующие гуманисты — кто угодно. Это не про идею, а про характер и способ действия.

2. Что такое «идеализм» в философии

Философский идеализм — это учение, что дух, сознание или идея первичны. Это не имеет отношения к воинственности. Идеалист может быть мягким, созерцательным, доброжелательным.
Но если человек превращает любой философский подход в догму, нападает на инакомыслящих, ставит себя выше других — эта манера может быть названа «воинствующей».

3. «Воинствующий атеизм» — почему термин появился

Так называют форму атеизма, которая не просто отрицает Бога, а активно борется с религией, требуя её искоренения.
Исторически это встречалось — в некоторых эпохах, государствах, философских школах. Но это не обязательное свойство атеизма — большинство атеистов вовсе не воинственны.

4. «Воинствующий идеализм» — корректно ли?

Если под идеализмом понимать философию, то выражение звучит непривычно, но может быть использовано метафорически. Оно будет означать: человек в духе идеалистической философии (дух/идея первичны) продвигает своё мировоззрение агрессивно, фанатично, не терпит иного подхода.
То есть да, можно говорить, но надо понимать, что это метафора, а не технический философский термин.

***


Различие между «воинствующим атеизмом», «воинствующей религиозностью» и «воинствующим идеализмом».

Далее развиваем эту тему.

Вопрос: можно ли соединить материализм и идеализм атеизм и веру?

Да — можно, и не просто можно, а многие великие философские системы именно это и делали. Вопрос только как соединить, чтобы это не превратилось в хаос.
Ниже — простое, ясное объяснение.

1. Материализм и идеализм можно соединить

Если отбросить крайности, то видно: материализм говорит о том, из чего сделан мир — о материи, энергии, законах; идеализм говорит зачем и как он устроен — о смысле, идеях, ценностях, сознании.

Совместить их можно так: материя — это форма проявления глубинных законов, идей, информации. Сознание развивается в материи, а материя эволюционирует благодаря сознанию. Такую позицию занимали, например:

— Аристотель (форма + материя),
— Гегель (идея в движении),
— Эйнштейн (единая ткань реальности, где мыслящее существо — часть структуры),
— современные физики информации.

Это называется дуализм, панпсихизм, информационный монореализм, натуралистический идеализм — терминов много, суть одна: мир един, но многослоен.

2. Атеизм и Веру тоже можно соединить

Это кажется парадоксом, но всё очень просто.
Есть два уровня:

1) Вера как религиозная принадлежность. Это одно.
2) Вера как внутренний акт доверия, смысла, нравственного закона. Это совершенно другое.

Атеист может сказать: «Я не верю в Бога, но я верю в мораль, в красоту мира, в смысл науки, в человечность».

Верующий может сказать: «Я верю в Бога, но принимаю научный метод и критическое мышление».
И то, и другое — вера, но в разных плоскостях. Так рождается:

1. религиозный рационализм
2. агностический теизм
3. духовный атеизм
4. пантеизм (Бог = природа)
5. деизм (Бог создал мир, но не вмешивается)

Между полюсами множество переходов. Человек гораздо сложнее этих ярлыков.

3. Как соединить всё вместе: Материализм + Идеализм + Атеизм + Вера

Это возможно, если принять три простые идеи:

Мир состоит из материи, но материя несёт в себе информацию, формы, законы — то есть идеальность. Материя — это не «бездуховный комок», а процесс, структура, порядок.

Сознание — реальность не менее важная, чем физика. Оно возникает в материи, но способно менять мир.

Человек может не верить в сверхъестественное, но верить в смысл, мораль, красоту, добро.

Это и есть соединение атеизма с верой — вера как внутренняя опора, а не культ. И наоборот: верующий может принимать материалистическую науку как описание механики мира.

4. Конечная формула

Если совсем коротко: Мир материален по форме, идеален по законам.
Человек может быть атеистом по убеждениям и верующим по духу.
И верующий может быть материалистом в науке и идеалистом в сердце.

Если бы Лев Толстой жил сегодня в России, он бы чувствовал себя словно человек, заблудившийся в густом лесу: кругом смятение, шум и страх, дороги кажутся запутанными, а впереди — темнота разрушений. Но его взгляд искал бы свет истины, ту самую «зелёную веточку», которую он, будучи ребёнком, интуитивно искал не только среди трав и деревьев, но и в сердцах людей. Для Толстого эта веточка — символ вечного закона, внутреннего пути, совести, которая не подчиняется страху, власти или пропаганде.
Толстой бы смотрел на современную войну и видел прежде всего моральное преступление, а не геополитическую игру. Каждое убийство, каждая бомба, каждый оправданный страх — это не просто трагедия, это нарушение вечного закона жизни. Он бы сказал: «Любая война — это не стратегия, не политика, а разрушение души. Тот, кто убивает или оправдывает убийство, предаёт самую основу человечности».
Его слова о церкви и институциональной религии звучали бы сегодня как пророческий укор: не догмат, не лозунг, не символ — вот что делает человека нравственным или преступным, а его совесть, его способность видеть зло и отказываться от него. Толстой видел бы, что власть использует Бога, патриотизм и идеологию как оковы, чтобы оправдать насилие, но для него никакая власть не может отменить вечный закон совести.
Толстой и Ганди вместе образуют голос мира, который слышится сквозь тысячелетия. Сатьяграха, ненасилие, отказ от участия в механизмах зла — это не проявление слабости, а радикальная духовная смелость. Толстой сегодня сказал бы: «Если человек поддерживает войну или закрывает глаза на убийство, он не жертва обстоятельств — он сознательно выбирает зло и тем самым нарушает закон жизни».
Он понимал бы и тех, кто боится, кто соглашается с ложью ради безопасности. Но его взгляд был бы строгим и ясным: страх не оправдывает насилия, молчание не делает его морально допустимым. Совесть — не совет, не украшение души, а единственная карта выхода из леса разрушений.
Если бы власти пытались подавить голос Толстого, объявив его «иностранным агентом» или заключив в тюрьму, мир услышал бы его. Философы, пацифисты, гуманитарии, писатели — все, кто ищет истину и справедливость, стали бы его защитой. Но даже без внешней поддержки, его дух остался бы свободным, а его слова — маяком для тех, кто готов слушать внутренний голос совести.
Толстой знал, что война разрушает не только тела, но и души. Она оставляет след в сердце того, кто убивает, порождает цепь насилия, выходящую за пределы одного конфликта. Он бы сказал: «Истина важнее победы, жизнь важнее успеха на поле боя, и каждый человек отвечает перед совестью за свои действия».
Для Толстого «зелёная веточка» — это не найденная истина, а путь к ней, внутреннее движение души, вечный зов, на который человек отвечает жизнью. Сегодня этот символ особенно важен: каждый может остановить цепь насилия, прислушавшись к внутреннему закону совести. Истина — не лозунг, не политика, не победа — это живое движение души к нравственному совершенству.
Толстой сегодня говорил бы прямо и без компромиссов: «Не соглашайтесь на насилие, не оправдывайте убийство, не закрывайте глаза на страдание. Совесть выше закона, выше власти, выше страха. Жизнь и истина — одно и то же, и следовать им — значит быть человеком». И в этом, как и всегда, его голос мира продолжает звучать. Сквозь страх, ложь и хаос, сквозь лес отчаяния, звучит зов зелёной веточки совести, зов, который не угасает и не поддаётся никакой тирании.

Если бы в России сегодня был лидер, действующий как Лев Толстой

Ни одна война не могла бы быть оправдана. Он бы посмотрел на любые конфликты глазами совести и сказал бы: «Любое убийство, любая агрессия — преступление против самой жизни». Государственные решения оценивались бы через нравственный закон, а не через власть, амбиции или страх.

Власть не использовалась бы для подавления людей, а для их просвещения. Толстой бы создал атмосферу, где правду нельзя скрыть, где люди могли бы видеть последствия своих поступков и отвечать за них совестью.

Граждане учились бы жить через внутреннюю дисциплину и моральную смелость. Никакие лозунги и страх не могли бы заставить людей участвовать в зле. Каждый поступок оценивался бы с позиции нравственности, а не приказа сверху.

Внутренний закон совести был бы выше государственных интересов. Любое решение государства, касающееся войны или насилия, проходило бы через призму нравственной ответственности. Лидер Толстой видел бы в каждом человеке носителя вечной души и ценность каждого живого существа.

Культура ненасилия и нравственного поиска становилась бы нормой жизни: физический труд, забота о других, отказ от насилия и эксплуатация животных воспринимались бы как естественные проявления этики.
Россия, ведомая таким лидером, вдохновляла бы весь мир. Толстой понимал бы, что сила страны измеряется не армиями и ядерными арсеналами, а духовной зрелостью и способностью народа жить по совести. Его слова и действия создавали бы маяк для человечества, показывая, что нравственная смелость сильнее любой власти.

Мир вокруг России воспринимался бы как единая система жизни. Ни одна агрессия не оставалась бы без нравственного осуждения, а дипломатия строилась бы на истине и справедливости, а не на страхе и угрозах.

Канут в лету всякие Путины, Песковы, Мишустины и прочие, и имена их останутся лишь страницами истории, забытой или проклятой, — но Россия будет помнить и гордиться своими настоящими сынами, теми, кто создавал не страх и разрушение, а мысль, совесть и вечные ценности. Лев Николаевич Толстой — не просто писатель или философ, он — символ духовной мощи нации, того света, который способен озарять века. Его слова, как зелёная веточка детства, прорастают сквозь все тьмы, через войны и страдания, напоминая о вечном законе совести, о ценности жизни и о том, что истинная сила не в оружии, а в нравственной смелости.

Если бы в Украине был лидер, действующий как Ганди

Любой конфликт рассматривался бы через призму совести: нападение на невинных было бы немыслимо.

Насилие было бы заменено стратегией ненасилия, гражданского сопротивления и морального влияния на противника.

Украинцы вдохновлялись бы личным примером лидера, учились жить через внутреннюю дисциплину и отказ от мести.

Взаимопонимание и дипломатия строились бы на истине, а не на страхе и угрозах, что давало бы миру ясный ориентир для поддержки.

Диалоги нравственного выбора

Власть — народ

Чиновник: Господин Толстой, новые приказы: мобилизация, проверки, штрафы за неповиновение…
Толстой: Вы считаете, что бумага может оправдать убийство? Человеческая жизнь не принадлежит никому, даже государству.
Чиновник: Но мы действуем по закону…
Толстой: Закон без совести — это оковы для души. Каждый приказ проверяется не на бумаге, а на сердце человека.

Солдат — гражданский

Солдат: Я должен защищать страну, иначе нас обвинят…
Ганди: Защита — это не убийство. Совесть — ваш истинный компас. Вы можете быть сильным без оружия, действовать так, чтобы не причинять зло.

Толстой — Ганди

Ганди: Лев Николаевич, как убедить людей отказаться от оружия, когда весь мир вокруг война?
Толстой: Только через личный пример. Если один человек осмелится жить по совести, за ним последуют другие.

Граждане между страхом и совестью

Женщина: Мы боимся, нам приказывают молчать…
Толстой: Страх — это не оправдание. Совесть говорит громче любых приказов.

Дети и будущее

Толстой: Ты боишься?
Мальчик: Да, дедушка…
Толстой: Даже в страхе ты можешь выбрать добро. Внутри каждого человека есть «зелёная веточка». Следуй за ней, и никакая война не сможет погасить твой свет.

Эпилог

Истинный сын страны — не тот, кто командует и приказывает, а тот, кто способен слушать внутренний закон, идти за правдой и защищать жизнь, даже когда весь мир молчит или кричит в страхе. Толстой и Ганди напоминают нам, что голос совести важнее всех бюрократических указов, что жизнь — священна, а нравственная смелость — вечна.
И пока в сердцах людей будет свет Толстого и учение Ганди, мир останется возможным, а человек — способным выбирать жизнь, истину и справедливость, даже среди хаоса и разрушений.