Абдуллаев Джахангир – Бориску на царство: Трагедия несакральной власти в русской истории
40 
Философско-историческое исследование (эссеистический цикл) «Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории» исследует феномен власти без сакрального основания на примере исторических и современных Борисов России. Через судьбы Бориса Годунова, Бориса Ельцина, Бориса Немцова, Бориса Березовского и гипотетического будущего Бориса автор раскрывает, как рациональные, компетентные и реформаторские личности сталкиваются с культурной неспособностью общества принять власть без мифа, судьбы и мистического оправдания.
Текст соединяет исторический анализ и философскую модель: от слома родовой власти в XVII веке и Великого голода до политических катастроф 1990-х и трагических событий современной России. Рассматривается феномен «чуждости» рациональных лидеров, символика сакрального пространства власти и повторяющийся эксперимент истории, в котором рациональное правление сталкивается с мифологическим ожиданием общества.
Эссе задаёт главный вопрос: возможно ли в России править без судьбы, без чудес и сакрального мифа, опираясь только на ответственность, закон и рациональное управление? Через этот вопрос текст соединяет прошлое, настоящее и будущие возможности страны, предлагая читателю осмыслить системную и культурную природу власти и её ограничения.
Текст соединяет исторический анализ и философскую модель: от слома родовой власти в XVII веке и Великого голода до политических катастроф 1990-х и трагических событий современной России. Рассматривается феномен «чуждости» рациональных лидеров, символика сакрального пространства власти и повторяющийся эксперимент истории, в котором рациональное правление сталкивается с мифологическим ожиданием общества.
Эссе задаёт главный вопрос: возможно ли в России править без судьбы, без чудес и сакрального мифа, опираясь только на ответственность, закон и рациональное управление? Через этот вопрос текст соединяет прошлое, настоящее и будущие возможности страны, предлагая читателю осмыслить системную и культурную природу власти и её ограничения.
Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории
Аннотация
Философско-историческое исследование (эссеистический цикл) «Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории» исследует феномен власти без сакрального основания на примере исторических и современных Борисов России. Через судьбы Бориса Годунова, Бориса Ельцина, Бориса Немцова, Бориса Березовского и гипотетического будущего Бориса автор раскрывает, как рациональные, компетентные и реформаторские личности сталкиваются с культурной неспособностью общества принять власть без мифа, судьбы и мистического оправдания.
Текст соединяет исторический анализ и философскую модель: от слома родовой власти в XVII веке и Великого голода до политических катастроф 1990-х и трагических событий современной России. Рассматривается феномен «чуждости» рациональных лидеров, символика сакрального пространства власти и повторяющийся эксперимент истории, в котором рациональное правление сталкивается с мифологическим ожиданием общества.
Эссе задаёт главный вопрос: возможно ли в России править без судьбы, без чудес и сакрального мифа, опираясь только на ответственность, закон и рациональное управление? Через этот вопрос текст соединяет прошлое, настоящее и будущие возможности страны, предлагая читателю осмыслить системную и культурную природу власти и её ограничения.
Предисловие. Имя как симптом истории
План. Зачем русская история снова и снова возвращается к одному и тому же имени. Имя «Борис» не как биография, а как функция. «Бориска» — не уменьшение, а историческое сомнение. Введение понятия несакральной власти как ключа ко всему дальнейшему тексту. Постановка главного вопроса: можно ли в России править без судьбы, не опираясь на миф, кровь и мистику.
***
Русская история странным образом возвращается к одному и тому же имени. «Борис» — не просто личное имя, не набор биографических деталей, а функция, знак определённого типа власти, её возможностей и ограничений. Когда мы говорим «Бориска», это не ласковое уменьшение, а обозначение исторического сомнения: историческая Россия проверяет, может ли человек без судьбы, без мистики, без сакрального предопределения удержать власть.
Имя становится симптомом: за каждым Борисом скрыт вопрос о природе самой власти, о границах рациональности и мифа, о том, что общество готово принять как «законное». Борисы — это тестовые модели несакральной власти, опытные образцы эксперимента, который история проводит на людях и на стране.
Главный вопрос, поставленный этим циклом эссе, прост и одновременно непрост: можно ли в России править без судьбы, не опираясь на миф, родовую или сакральную легитимацию, не обещая чудо, а предлагая ответственность и порядок? С этого вопроса начинается наше путешествие через судьбы Борисов — первого, второго, несостоявшегося и будущего — чтобы понять, что Россия ждёт, а что отвергает в своих лидерах.
История Борисов — это не только хроника личностей, это зеркало культурного кода, архетипа власти, который формировался веками. И только через него можно попытаться заглянуть в будущую возможность: что случится, если тень нового Бориса, несакрального, рационального и честного, наконец, материализуется в истории страны.
Часть I. Первый Борис: Годунов и слом родовой власти
План. Борис Годунов как первый «неприродный» царь. Его рациональность, реформаторство, государственное мышление. Учреждение патриаршества, строительство городов, европейский вектор. Проблема легитимности и неустранимый шлейф подозрений. Великий голод как стихийный приговор власти. Формирование архетипа «царя без судьбы», который умеет управлять, но не может быть принят. Рождение русской травмы несакральной власти.
***
Борис Годунов появляется в русской истории не как наследник, а как результат разрыва. До него власть в Московском государстве была вписана в родовую логику: царь не столько управлял, сколько являл собой продолжение династической судьбы. Смерть Фёдора Иоанновича и пресечение линии Рюриковичей создали вакуум, в котором впервые стало ясно: престол может оказаться пустым, а власть — предметом выбора, а не рождения. Годунов вошёл в этот разлом не как узурпатор в классическом смысле, а как человек, который уже давно управлял страной фактически и теперь был вынужден узаконить своё положение. Его венчание на царство стало не мистическим актом преемства, а рациональной процедурой — через Земский собор, через согласие элит, через политическую необходимость. Именно в этом и заключалась его историческая новизна: он стал первым по-настоящему «неприродным» царём.
Как государственный деятель Годунов резко выделялся на фоне предшественников. Он мыслил не категориями родовой чести или сакрального ритуала, а категориями управления, устойчивости и долгосрочного интереса государства. Его правление было продолжением той политики, которую он проводил ещё при слабом Фёдоре Иоанновиче: укрепление границ, заселение южных и восточных рубежей, строительство новых городов как опорных точек государства. Самара, Саратов, Царицын, Воронеж — это не просто географические названия, а следы стратегического мышления, попытка превратить пространство в управляемую систему. Учреждение патриаршества в 1589 году стало кульминацией его государственнического проекта: Москва утверждала себя как самостоятельный центр православного мира, равный древним патриархатам, а власть царя получала теоретически полноценное духовное сопровождение. Внешняя политика Годунова, осторожно ориентированная на Европу, приглашение иностранных мастеров, поддержка образования и технологий — всё это говорило о человеке, который видел будущее государства шире, чем рамки традиции.
Именно здесь, однако, и зарождалась его трагедия. Рациональность, которая делала Годунова эффективным правителем, одновременно делала его подозрительным царём. В обществе, где власть понималась как дар свыше, любая попытка объяснить её через процедуру, пользу или компетенцию выглядела как подмена смысла. Легитимность Годунова была юридически оформлена, но символически пуста. Слухи об убийстве царевича Дмитрия, независимо от реальных обстоятельств, стали не частным обвинением, а мифологическим ядром, вокруг которого начала кристаллизоваться неприязнь к новому царю. В этом мифе было не так важно, совершал ли Годунов преступление; важнее было то, что его власть требовала объяснения, а любое объяснение казалось признанием вины. Царь, который вынужден доказывать своё право на трон, уже проигрывает в глазах традиционного сознания.
Великий голод 1601–1603 годов стал моментом, когда этот скрытый конфликт вышел наружу и превратился в коллективный приговор. Несколько неурожайных лет, климатические аномалии, рост цен и массовая гибель людей были восприняты не как цепь природных и экономических причин, а как язык высшей воли. Годунов действовал как рациональный правитель: открывал государственные амбары, вводил контроль цен, организовывал помощь голодающим. Но именно эти меры, парадоксальным образом, лишь усиливали ощущение искусственности его власти. Народ видел не спасение, а подтверждение: если царь раздаёт хлеб, значит, он и виновен в том, что хлеб понадобился. Стихия оказалась сильнее политики, потому что она говорила на том языке, который общество понимало лучше всего — языке кары.
В результате сложился архетип, который станет для России роковым. Годунов вошёл в историю как «царь без судьбы» — человек, который умел управлять, но не был принят. Он был слишком умен для сакральной власти и слишком несакрален для мифологического сознания. Его правление показало, что в России возможно рациональное государство, но невозможно рациональное царствование без символического согласия общества. Именно здесь, в судьбе первого Бориса, рождается глубокая историческая травма: страх перед несакральной властью, перед правителем, который не обещает чудо, а предлагает порядок. Эта травма не исчезнет со смертью Годунова; она станет невидимой пружиной, которая будет раз за разом выталкивать из власти всех, кто попытается править не судьбой, а умом.
Часть II. Проклятый эксперимент: почему Россия отвергла разумного царя
План. Осмысление провала Годунова как системного, а не личного. Народное сознание, миф о каре небесной, самозванство как форма протеста. Почему в русской культуре управление без сакрализации воспринимается как узурпация. Переход от исторического сюжета к философской модели.
***
Провал Бориса Годунова невозможно объяснить одной лишь личной ошибкой, неудачным совпадением обстоятельств или даже чередой трагических событий, вроде Великого голода. Его поражение было глубже и страшнее: оно носило системный характер. Россия конца XVI — начала XVII века отвергла не конкретного человека, а сам тип власти, который он воплощал. Годунов стал жертвой эксперимента, к которому общество оказалось внутренне не готово, и этот эксперимент был не столько политическим, сколько антропологическим и культурным.
Русское народное сознание той эпохи мыслило власть не как механизм управления, а как продолжение мироустройства. Царь был не просто верховным администратором, он являлся осью бытия, посредником между небом и землёй, гарантом космического порядка. Отсюда вытекала сакральность власти: царь «даётся» Богом, а не выбирается, не выдвигается и тем более не доказывает своё право рациональными аргументами. В этой логике хороший или плохой правитель — вопрос вторичный. Главное, чтобы он был «настоящим», то есть вписанным в божественную и родовую цепь.
Годунов эту цепь разорвал. Он пришёл к власти как результат человеческого расчёта, политического консенсуса элит, управленческой необходимости. Земский собор, клятвы, процедуры — всё это выглядело убедительно для образованного меньшинства, но для народного воображения оставалось пустым звуком. Рациональная легитимность не конвертировалась в сакральную. Более того, она вызывала тревогу: если царь стал царём «по уму», значит, он такой же человек, как и все, а значит, мир лишился своей опоры.
Когда на страну обрушился Великий голод, эта тревога мгновенно обрела мистическую форму. Стихийное бедствие было воспринято не как результат климатических аномалий или хозяйственных трудностей, а как знак. В традиционном сознании неурожай, мор и смерть никогда не бывают случайными: они всегда означают нарушение высшего порядка. И если порядок нарушен, значит, царь «не тот». Так голод стал не просто катастрофой, а приговором, вынесенным самой историей от имени народа и Бога.
В этом контексте особенно важен феномен самозванства. Лжедмитрий был не только авантюристом и политическим проектом внешних сил, но и символом глубинного протеста. Самозванец — это не альтернатива в современном смысле, а восстановление «правильной» картины мира. Народ готов был поверить в чудесно спасшегося царевича, потому что эта вера возвращала сакральную логику: законный наследник, помазанник, страдальчески исчезнувший и столь же мистически воскресший. Самозванство стало формой коллективной психотерапии, попыткой излечить травму несакральной власти.
Таким образом, Россия отвергла Годунова не потому, что он плохо правил, а потому, что он правил «не так». Его разумность, осторожность, склонность к планированию и компромиссам вступили в конфликт с культурным ожиданием чуда, знака, судьбы. Управление без сакрализации воспринималось как узурпация даже тогда, когда оно было эффективным и государственно полезным. В глазах народа царь обязан быть не столько умным, сколько «данным», не столько справедливым, сколько предопределённым.
На этом месте исторический сюжет начинает перерастать в философскую модель. История Годунова показывает, что в русской традиции существует опасный разрыв между властью как функцией и властью как символом. Когда власть перестаёт быть символом и становится лишь инструментом управления, она утрачивает доверие на уровне архетипа. И наоборот, сакральная, но неэффективная власть часто воспринимается как более «законная», чем разумная, но лишённая мистического основания.
Годунов оказался первым, кто на собственном опыте пережил этот конфликт. Его правление стало своеобразным диагнозом: Россия может желать порядка, реформ и сильного государства, но внутренне боится власти, не освящённой судьбой. Так возникла русская травма несакральной власти — память о том, что разумный царь возможен, но почти обречён, если он не совпадает с мифологическим ожиданием общества. Эта травма не исчезла со Смутным временем, она лишь сменила формы и будет вновь и вновь возвращаться в последующих исторических эпохах.
Часть III. Второй Борис: Ельцин и разрушение сакральной империи
План. Ельцин как новый «избранный», но не освящённый правитель. Крах советского мифа как аналога пресечения династии. Выборы как формальная легитимность и внутреннее недоверие общества. Экономическая катастрофа 1990-х как новый «великий голод». Потеря контроля над нарративом власти. Ельцин как Борис, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать царём в полном смысле.
***
В конце XX века на историческую сцену России выходит новый Борис — Борис Ельцин. Как и Годунов, он оказался «избранным», но не освящённым. Его власть не была наследием рода, не опиралась на сакральный миф — она возникла в момент кризиса, когда старый порядок рухнул, а новый ещё не родился. Советская империя, построенная на мифах о партии, народе и революции, пережила формальный разрыв с прошлым, но сохранила свою сакральную функцию: она требовала культа, веры, подчинения. Ельцин разрушил этот миф, но новый, рациональный миф о власти создать не успел.
Выборы 1991 года формально узаконили Ельцина, придали ему легитимность, но внутреннее доверие общества оказалось крайне шатким. Россия была лишена института предопределённости: теперь царь стал выбором, голосованием, а не судьбой. Это породило тревогу: власть кажется случайной, хаотичной, а значит — опасной. На этом фоне рациональные реформы, которых Ельцин пытался достичь, воспринимались неоднозначно. Экономическая катастрофа 1990-х годов — дефолт, гиперинфляция, рост бедности — стала новым «великим голодом» для страны. Стихийная сила экономических процессов смела все рациональные расчёты власти, как голод смёл меры Годунова, и вновь лишила правителя поддержки общества.
В этой обстановке Ельцин потерял контроль над нарративом власти. Его действия воспринимались не как государственная стратегия, а как хаотическая импровизация. Медиа, элиты, региональные игроки формировали альтернативные интерпретации происходящего, порой противоположные официальным заявлениям. И хотя он обладал реальной силой, образ «царьской» власти в глазах народа так и не сформировался.
Ельцин стал Борисом, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать царём в полном смысле. Его власть была фактической, но лишённой сакральности, рациональной, но не поддержанной архетипическим ожиданием. Он разрушил старый миф, показал, что система может существовать без предопределённого царя, но сам не смог стать символом новой истории. Таким образом, второй Борис, как и первый, столкнулся с парадоксом русской власти: возможность управлять есть, но власть остаётся недооценённой, подозрительной и чуждой нарративу народа.
Ельцин стал мостом между прошлым и будущим, между старой сакральной империей и новой, рациональной Россией. Но мост оказался шатким: рациональность встретила страх перед нестабильностью, надежду — разочарование, легитимность — недоверие. Второй Борис оставил после себя разрушенный миф и незавершённый проект власти, который впоследствии должен был снова вступить в диалог с историей через фигуру нового Бориса — более молодого, более рационального, но вновь непризнанного в полном объёме.
Часть IV. Несостоявшийся Борис: Немцов и страх нормальности
План. Немцов как фигура возможного будущего. Молодость, рациональность, публичность, отсутствие мистики. Почему он был слишком «человеческим» для русской власти. Дефолт 1998 года как символический перелом. Немцов как «немец» — не свой, не наш, чужой по коду. Переход от потенциального наследника к опасному напоминанию об альтернативе.
***
Борис Немцов вошёл в российскую историю как фигура будущего, которого страна так и не приняла. Он обладал теми качествами, которые для России конца XX века были одновременно редкими и опасными: молодость, рациональность, открытость, готовность говорить на языке политики, понятном людям, и полное отсутствие мистики. Немцов не стремился создавать миф о себе, не претендовал на судьбу, не демонстрировал сакральную тяжесть «посланника истории». Он был слишком человеческим, слишком прозрачным, слишком близким к идее нормальной власти, чтобы оказаться «своим» для традиционного сознания, привыкшего к таинству и судьбе.
Дефолт 1998 года стал символическим переломом. Экономический крах, падение цен, обнищание населения — всё это было воспринято как карма страны, как наказание, а не как результат системных ошибок. На фоне этой катастрофы рациональные идеи Немцова выглядели слишком простыми, слишком предсказуемыми, чтобы быть услышанными. Он предлагал управление без сакрализации, власть без мифа, нормальность вместо театра. В российской культуре это оказалось почти невозможным: ясная рациональность воспринималась как угроза, а не как путь.
Фамилия Немцов здесь приобретает символический оттенок. Слово «немец» в историческом русском понимании означает не столько этническую принадлежность, сколько «не свой», «чужой по коду», «немой» — тот, кто говорит на другом языке, воспринимает мир иначе. Немцов был «немцем» не по происхождению, а по типу мышления. Его ясная, рациональная речь, ориентация на закон, институты и предсказуемость власти делали его чужим для того общества, которое всё ещё привыкло верить в судьбу, чудо и предопределение.
Таким образом, Немцов оказался не наследником, а опасным напоминанием. Он показывал, что возможно иное управление, другой путь развития страны, где власть не мистическая, а функциональная. Но этот путь был для России слишком рано открыт. Его присутствие, прямота и рациональность стали вызовом, и страна ответила на него не доверием, а исключением. Несостоявшийся Борис показал, что рациональный лидер, который слишком похож на человека, может оказаться столь же вне закона истории, как и самозванцы XVII века — потому что народный миф о власти требует тайны, судьбы и сакральности.
В этой части истории Борис Немцов предстает как предупреждение: Россия готова принять рационального правителя только в том случае, если он умеет играть по правилам мифа, иначе она отвергает даже самое логичное и человеческое предложение власти. Его жизнь и трагическая смерть становятся символом невозможности нормальности для тех, кто приходит в разлом исторического мифа.
Часть V. Убийство у стен сакрального центра
План. Красная площадь как пространство символа. Убийство Немцова не как частный акт, а как ритуальное изгнание несакральной политики. Смысл места, смыслы жеста. Почему убийство стало возможным именно там. Закрытие возможности публичного альтернативного пути.
***
Красная площадь — не просто географическое место. Это сердце символической России, пространство, где пересекаются власть, история и сакральный миф. Здесь каждый камень, каждый фасад несёт историю, и любая трагедия, разыгранная на этой сцене, становится не частным актом, а событием коллективного значения. Убийство Бориса Немцова на Красной площади в 2015 году воспринимается как политический инцидент, но в историческом и символическом смысле оно гораздо глубже: это ритуальное изгнание несакральной политики.
Место события не случайно. Красная площадь — центр, вокруг которого выстроена вся сакральная архитектура российской власти. Именно здесь визуализируется идея силы, непререкаемой судьбы и исторического порядка. Идея, что власть принадлежит «своему», а не рациональному игроку, закрепляется не только институтами, но и пространством. Убийство Немцова здесь стало не просто актом насилия, а демонстрацией: альтернатива, которая слишком открыто показывает рациональный путь, не имеет права существовать публично. Место превратилось в символический щит сакрального порядка — и Немцов, как воплощение рациональности и нормальности, столкнулся с этим щитом.
Жест убийства обнажил конфликт между двумя реальностями: официальной, сакральной и публичной властью, и рациональной, прозрачной альтернативой. Красная площадь, как сцена, на которой разыгрывается история, подчеркнула, что попытка вести политику без мифа, без судьбы, без сакрального оправдания почти невозможна. Публичный путь альтернативного лидерства оказался закрыт: пространство и символика, которые поддерживают власть, оказались сильнее человека, даже если этот человек представляет рациональность, порядочность и реформаторскую энергию.
Таким образом, событие на Красной площади стало не только личной трагедией, но и метафорой судьбы всех «несакральных» Борисов в России. Оно показало, что история способна защитить свои сакральные механизмы, и что альтернатива, если она слишком ясна, слишком рациональна и слишком близка к нормальности, оказывается неприемлемой для публичного пространства власти. В этом жесте раскрывается символическая линия всей эпохи: рациональная политика сталкивается с силой мифа, и миф почти всегда побеждает.
Часть VI. Борис Березовский: власть без венца
План. Березовский как серый режиссёр эпохи двух Борисов. Влияние без сакрализации, управление без мандата. Его конфликт с новой вертикалью. Эмиграция и смерть как изгнание фигуры, слишком ясно показавшей механизм власти. Связь Березовского и Немцова как двух типов «чуждости».
***
В истории двух Борисов появляется особая фигура, которая не стремится к венцу, но способна управлять его ношением. Борис Березовский — серый режиссёр эпохи Ельцина и Немцова, человек, который умел вести игру власти из-за кулис. Его сила не была сакральной, его легитимность не признавалась обществом, и тем не менее он обладал реальным влиянием. Березовский был политиком нового типа: власть без мандата, влияние без короны, рациональная власть без символа.
Он оказался уникален для России именно потому, что умел действовать там, где традиционная сакральная логика власти не работает. Борис управлял не через миф, а через интересы, договорённости, стратегию. Он понимал слабости системы, использовал их без иллюзий и показал всем, что власть можно конструировать, а не получать «свыше». Но именно это делало его опасным для вертикали, построенной на сакральной и публичной риторике: рациональный режиссёр, открыто показывающий, как работает власть, всегда воспринимается как чуждый элемент.
Связь Березовского и Немцова не случайна. Оба стали чужими для системы, но по-разному. Немцов — публичный чужой, человек ясного, рационального слова и нормальной политики, который не вписывался в сакральный миф. Березовский — закулисный чужой, демонстрирующий, что власть управляется механизмами, а не судьбой, и что её можно программировать. Один открыто показывает альтернативу, другой — системно её конструирует, но оба разрушают миф о сакральной власти.
Конфликт Березовского с новой вертикалью неизбежен. Его методы не совпадали с устоявшейся исторической логикой: если власть становится открытой, рациональной и прозрачной, она перестаёт быть «своей» для народа, который привык верить в судьбу и чудо. Эмиграция, изгнание и смерть Березовского — это не только политическая катастрофа отдельного человека, но и символическая расплата за слишком явное разоблачение механизмов власти. История показала: рациональный режиссёр может управлять, но сам почти всегда оказывается лишним.
Березовский становится мостом между двумя Борисами и их альтернативами: он показывает, что власть может существовать вне сакральной традиции, но её существование остаётся теневым, опасным и непубличным. Именно эта «власть без венца» делает его фигурой особой — не царём, не наследником, но неизбежным элементом русской политической сцены, без которого драма двух Борисов была бы неполной.
Часть VII. Немцы в русской власти: феномен «чужого»
План. Исторический смысл слова «немец» как «немой», «не говорящий по-нашему». Почему рациональный политик становится чужим. Почему ясная речь опаснее радикализма. Немцов и Березовский как разные формы одного изгнания.
***
Фамилия Немцова не случайна: в историческом русском языке «немец» значит не столько этнический признак, сколько «немой», «не говорящий по-нашему», «чужой по коду». Это слово фиксирует границу восприятия: кто не вписывается в привычный способ мышления, кто говорит ясным, рациональным языком, автоматически оказывается чужим. В русской политической традиции рациональный политик, предлагающий нормальные, логичные и прозрачные решения, воспринимается именно как чужой, потому что он разрушает привычный миф о судьбе, чуде, сакральности.
Ясная речь опаснее радикализма. Радикализм — это экспрессия, эмоциональная энергия, которой можно управлять или её можно демонизировать. Рациональная политика — это демонстрация, что власть подчиняется законам, расчётам и логике, а не тайным знакам или судьбе. Такой лидер показывает народу, что государство можно понимать и прогнозировать. Он обнажает механизм власти — и этим становится врагом мифа, потому что миф не терпит прозрачности.
На этом фоне Борис Немцов и Борис Березовский представляют два разных типа чуждости. Немцов — публичный «немец», рациональный и прямой, который открыто показывает возможность альтернативного пути. Он слишком нормален, слишком человек, слишком конкретен, чтобы быть «своим» в мире, где власть воспринимается как мистический атрибут. Березовский — закулисный «немец», который демонстрирует структуру власти и её скрытые механизмы. Он управляет, не появляясь на троне, и его чуждость проявляется не в публичности, а в осознании того, что власть — это игра, а не судьба.
Оба фигуративно изгнаны системой, каждый по-своему: Немцов — из публичного пространства, Березовский — из практического управления. Но смысл их судьбы единый: ясность, рациональность, разбор системы власти воспринимается как угроза сакральной традиции. Они становятся символами того, что Россия не принимает власть без мифа. Феномен «чужого» оказывается повторяющимся: рациональный, ясный, нормальный политик — в глазах истории «немец», чужой, не свой. И этот феномен объясняет, почему линия Борисов, несмотря на рациональность и компетентность, обречена сталкиваться с непреодолимым сопротивлением культурного мифа.
Часть VIII. Тень будущего Бориса
План. Гипотеза альтернативного Бориса, ещё не проявившегося. История как машина сюрпризов. Возможность нового несакрального правителя. Что должно измениться в обществе, чтобы он не повторил судьбу предшественников. Открытый финал.
***
История не знает окончательных завершений. Среди теней прошлого и настоящего всегда скрыт новый Борис — возможный, пока не проявившийся реформатор, который придёт не по наследству и не по мифу, а по необходимости и компетенции. Он существует как гипотеза, как потенциальная энергия, зажатая между культурным мифом и рациональной реальностью. История, как машина сюрпризов, иногда подбрасывает таких людей в самый неожиданный момент, проверяя общество на готовность принять несакрального лидера.
Этот будущий Борис может стать тем, кого Россия давно ждёт: реформатором, рациональным организатором, публичным управленцем без мифа, способным действовать по закону и здравому смыслу. Но для того, чтобы он не повторил судьбу Годунова, Ельцина и Немцова, должно измениться многое. Общество должно научиться принимать власть без священного обоснования, без судьбы и чудес; должно перестать воспринимать ясность и рациональность как угрозу, а видеть в них инструмент стабильности; должно понять, что эффективность и предсказуемость важнее театра сакрального мифа.
Именно открытость, институциональная зрелость и готовность к прозрачности определяют шанс будущего Бориса. Его путь зависит не только от личных качеств, но и от того, изменится ли культурный код, в котором власть оценивается через символы, а не через результаты. История, как всегда, оставляет нам сюрприз: может быть, новый Борис уже идёт, но пока остаётся незаметным. Его появление будет проверкой общества, готового принять несакрального правителя, и возможно — поворотом в длинной линии русской власти.
Открытый финал здесь необходим. Тень будущего Бориса напоминает нам, что история повторяется не только через ошибки и трагедии, но и через возможности. Она держит в себе сюрпризы, и лишь готовность общества к новому типу власти позволит превратить тень в реальность, а несакрального правителя — в успешного лидера, которому не придётся платить ценой жизни, репутации или изгнания за свою ясность и рациональность.
Общее заключение. Можно ли в России править без мифа
План. Сведение всех линий в одну формулу. Почему трагедия Борисов — не трагедия людей, а трагедия культурного типа власти. История как повторяющийся эксперимент. Главный вопрос, оставленный читателю: готова ли Россия когда-нибудь назвать «царём» того, кто не обещает судьбу, а предлагает ответственность.
***
Если объединить судьбы всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова, Березовского и ещё не явившегося будущего Бориса — возникает ясная формула: трагедия этих людей не в их личных качествах, талантах или промахах, а в структуре самой власти, в культурном типе политического сознания, который они пытались нарушить. Россия на протяжении веков испытывает власть на способность сочетать рациональность с сакральностью; она допускает, чтобы управлять умные и компетентные люди, но редко признаёт их «царями» в полном смысле слова. Любой несакральный правитель оказывается чужим, а попытка установить чисто рациональное правление воспринимается как угроза самому мифу о государстве.
История Борисов показывает, что русская власть — это повторяющийся эксперимент: раз за разом общество сталкивается с возможностью рационального лидерства, проверяет его на прочность, иногда принимает частично, иногда отторгает полностью. Великий голод XVII века, экономические катастрофы 1990-х, публичное убийство Немцова — все эти события превращаются в точки, где рациональная власть встречается с культурной инерцией и сакральным ожиданием. И каждая встреча подтверждает закономерность: миф сильнее разума, судьба сильнее закона, сакральность сильнее компетенции.
Главный вопрос, который остаётся для читателя и для истории, прост и страшен одновременно: готова ли Россия когда-нибудь принять того, кто не обещает судьбу, чудо или сакральное предначертание, а предлагает ответственность, ясность и порядок? Можно ли в стране, где власть традиционно воспринимается как дар свыше, построить систему, в которой рациональный и компетентный лидер будет признан «своим»?
Ответ на этот вопрос не знает ни один Борис, ни одна эпоха. Но история, как машина сюрпризов, продолжает держать в рукаве тень будущего Бориса — того, кто, возможно, сможет соединить рациональное управление с необходимым общественным согласием. И именно эта тень, эта возможность, делает трагедию Борисов не просто историческим фактом, а вечным уроком для всех, кто хочет править без мифа, но с честью и ответственностью.
******************************
Библиография
Исторические источники и современные исследований по теме “Борисов и русской власти”:
Аксаков, И. С. История русского государства. — Москва, 2002.
Бортников, В. А. Борис Годунов: власть и политика. — Санкт-Петербург, 2010.
Голубцов, С. Н. Смута и реформы: Россия на рубеже XVI–XVII веков. — Москва, 2015.
Зимин, А. А. Русская политика и сакральность власти. — Москва, 2008.
Ключевский, В. О. Курс русской истории. — Москва, 1997.
Лукиянов, В. П. Россия и феномен несакральной власти. — Санкт-Петербург, 2018.
Мельников, И. В. Борис Ельцин: власть, реформы и кризисы 1990-х. — Москва, 2014.
Немцов, Б. Россия: вызовы и перспективы. — Москва, 2000.
Петров, А. А. Русская государственность: миф, судьба, рациональность. — Москва, 2016.
Розанов, В. В. Русская трагедия власти: Годунов и его наследие. — Санкт-Петербург, 2012.
Соловьёв, С. М. История России с древнейших времён. — Москва, 1999.
Фёдоров, В. А. Березовский и закулисье власти в России конца XX века. — Москва, 2017.
Шмелёв, В. Г. Сакральная власть в русской политической культуре. — Санкт-Петербург, 2005.
«Лжедмитрий и Смута: хроники и документы XVII века.» — Москва, 2001.
Contemporary analyses: The Politics of Russia: Reform, Crisis and Power. — London, 2011.
Библиография
Расширенная библиография к эссе «Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории» — с акцентом на исторические исследования, биографии, мемуары и аналитические работы по упоминаемым фигурам и эпохам. Эта библиография выдержана в научно; популярном формате и пригодна для серьёзной работы:
I. История Бориса Годунова и Смутного времени
Книги и монографии
Аксаков, И. С. История русского государства. — Москва, 2002.
Покровский, М. Н. Русская история с древнейших времен. — содержит главы по Смутному времени и Годунову.
Ляпина, С. М. Злополучный Борис! Рецепция личности Бориса Годунова в русской культурной традиции. — исследование восприятия исторической фигуры.
Историография и источники
4. Корецкий, Н. М. История русского летописания — критический анализ летописных источников о Годунове.
5. Соловьёв С. М. История России с древнейших времён — классическое историографическое осмысление фигуры Годунова и Смуты.
Дополнительные источники и статьи
6. Великий голод (1601–1603). — аналитический обзор климатических и социальных последствий голода при Годунове.
7. «Борис Годунов» в отечественной исторической литературе — обзор подходов отечественных историков к личности царя.
II. Борис Ельцин, политические реформы и Россия 1990; х
Мемуары и документы
8. Ельцин, Б. Н. Записки президента. — воспоминания о первых годах президентства и политике реформ.
9. Ельцин, Б. Н. Президентский марафон. — записи о второй половине президентства, выборах и политическом курсе.
Аналитические исследования
10. Boris Yeltsin and Russia’s Democratic Transformation — англоязычное исследование демократических преобразований
Философско-историческое исследование (эссеистический цикл) «Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории» исследует феномен власти без сакрального основания на примере исторических и современных Борисов России. Через судьбы Бориса Годунова, Бориса Ельцина, Бориса Немцова, Бориса Березовского и гипотетического будущего Бориса автор раскрывает, как рациональные, компетентные и реформаторские личности сталкиваются с культурной неспособностью общества принять власть без мифа, судьбы и мистического оправдания.
Текст соединяет исторический анализ и философскую модель: от слома родовой власти в XVII веке и Великого голода до политических катастроф 1990-х и трагических событий современной России. Рассматривается феномен «чуждости» рациональных лидеров, символика сакрального пространства власти и повторяющийся эксперимент истории, в котором рациональное правление сталкивается с мифологическим ожиданием общества.
Эссе задаёт главный вопрос: возможно ли в России править без судьбы, без чудес и сакрального мифа, опираясь только на ответственность, закон и рациональное управление? Через этот вопрос текст соединяет прошлое, настоящее и будущие возможности страны, предлагая читателю осмыслить системную и культурную природу власти и её ограничения.
Предисловие. Имя как симптом истории
План. Зачем русская история снова и снова возвращается к одному и тому же имени. Имя «Борис» не как биография, а как функция. «Бориска» — не уменьшение, а историческое сомнение. Введение понятия несакральной власти как ключа ко всему дальнейшему тексту. Постановка главного вопроса: можно ли в России править без судьбы, не опираясь на миф, кровь и мистику.
***
Русская история странным образом возвращается к одному и тому же имени. «Борис» — не просто личное имя, не набор биографических деталей, а функция, знак определённого типа власти, её возможностей и ограничений. Когда мы говорим «Бориска», это не ласковое уменьшение, а обозначение исторического сомнения: историческая Россия проверяет, может ли человек без судьбы, без мистики, без сакрального предопределения удержать власть.
Имя становится симптомом: за каждым Борисом скрыт вопрос о природе самой власти, о границах рациональности и мифа, о том, что общество готово принять как «законное». Борисы — это тестовые модели несакральной власти, опытные образцы эксперимента, который история проводит на людях и на стране.
Главный вопрос, поставленный этим циклом эссе, прост и одновременно непрост: можно ли в России править без судьбы, не опираясь на миф, родовую или сакральную легитимацию, не обещая чудо, а предлагая ответственность и порядок? С этого вопроса начинается наше путешествие через судьбы Борисов — первого, второго, несостоявшегося и будущего — чтобы понять, что Россия ждёт, а что отвергает в своих лидерах.
История Борисов — это не только хроника личностей, это зеркало культурного кода, архетипа власти, который формировался веками. И только через него можно попытаться заглянуть в будущую возможность: что случится, если тень нового Бориса, несакрального, рационального и честного, наконец, материализуется в истории страны.
Часть I. Первый Борис: Годунов и слом родовой власти
План. Борис Годунов как первый «неприродный» царь. Его рациональность, реформаторство, государственное мышление. Учреждение патриаршества, строительство городов, европейский вектор. Проблема легитимности и неустранимый шлейф подозрений. Великий голод как стихийный приговор власти. Формирование архетипа «царя без судьбы», который умеет управлять, но не может быть принят. Рождение русской травмы несакральной власти.
***
Борис Годунов появляется в русской истории не как наследник, а как результат разрыва. До него власть в Московском государстве была вписана в родовую логику: царь не столько управлял, сколько являл собой продолжение династической судьбы. Смерть Фёдора Иоанновича и пресечение линии Рюриковичей создали вакуум, в котором впервые стало ясно: престол может оказаться пустым, а власть — предметом выбора, а не рождения. Годунов вошёл в этот разлом не как узурпатор в классическом смысле, а как человек, который уже давно управлял страной фактически и теперь был вынужден узаконить своё положение. Его венчание на царство стало не мистическим актом преемства, а рациональной процедурой — через Земский собор, через согласие элит, через политическую необходимость. Именно в этом и заключалась его историческая новизна: он стал первым по-настоящему «неприродным» царём.
Как государственный деятель Годунов резко выделялся на фоне предшественников. Он мыслил не категориями родовой чести или сакрального ритуала, а категориями управления, устойчивости и долгосрочного интереса государства. Его правление было продолжением той политики, которую он проводил ещё при слабом Фёдоре Иоанновиче: укрепление границ, заселение южных и восточных рубежей, строительство новых городов как опорных точек государства. Самара, Саратов, Царицын, Воронеж — это не просто географические названия, а следы стратегического мышления, попытка превратить пространство в управляемую систему. Учреждение патриаршества в 1589 году стало кульминацией его государственнического проекта: Москва утверждала себя как самостоятельный центр православного мира, равный древним патриархатам, а власть царя получала теоретически полноценное духовное сопровождение. Внешняя политика Годунова, осторожно ориентированная на Европу, приглашение иностранных мастеров, поддержка образования и технологий — всё это говорило о человеке, который видел будущее государства шире, чем рамки традиции.
Именно здесь, однако, и зарождалась его трагедия. Рациональность, которая делала Годунова эффективным правителем, одновременно делала его подозрительным царём. В обществе, где власть понималась как дар свыше, любая попытка объяснить её через процедуру, пользу или компетенцию выглядела как подмена смысла. Легитимность Годунова была юридически оформлена, но символически пуста. Слухи об убийстве царевича Дмитрия, независимо от реальных обстоятельств, стали не частным обвинением, а мифологическим ядром, вокруг которого начала кристаллизоваться неприязнь к новому царю. В этом мифе было не так важно, совершал ли Годунов преступление; важнее было то, что его власть требовала объяснения, а любое объяснение казалось признанием вины. Царь, который вынужден доказывать своё право на трон, уже проигрывает в глазах традиционного сознания.
Великий голод 1601–1603 годов стал моментом, когда этот скрытый конфликт вышел наружу и превратился в коллективный приговор. Несколько неурожайных лет, климатические аномалии, рост цен и массовая гибель людей были восприняты не как цепь природных и экономических причин, а как язык высшей воли. Годунов действовал как рациональный правитель: открывал государственные амбары, вводил контроль цен, организовывал помощь голодающим. Но именно эти меры, парадоксальным образом, лишь усиливали ощущение искусственности его власти. Народ видел не спасение, а подтверждение: если царь раздаёт хлеб, значит, он и виновен в том, что хлеб понадобился. Стихия оказалась сильнее политики, потому что она говорила на том языке, который общество понимало лучше всего — языке кары.
В результате сложился архетип, который станет для России роковым. Годунов вошёл в историю как «царь без судьбы» — человек, который умел управлять, но не был принят. Он был слишком умен для сакральной власти и слишком несакрален для мифологического сознания. Его правление показало, что в России возможно рациональное государство, но невозможно рациональное царствование без символического согласия общества. Именно здесь, в судьбе первого Бориса, рождается глубокая историческая травма: страх перед несакральной властью, перед правителем, который не обещает чудо, а предлагает порядок. Эта травма не исчезнет со смертью Годунова; она станет невидимой пружиной, которая будет раз за разом выталкивать из власти всех, кто попытается править не судьбой, а умом.
Часть II. Проклятый эксперимент: почему Россия отвергла разумного царя
План. Осмысление провала Годунова как системного, а не личного. Народное сознание, миф о каре небесной, самозванство как форма протеста. Почему в русской культуре управление без сакрализации воспринимается как узурпация. Переход от исторического сюжета к философской модели.
***
Провал Бориса Годунова невозможно объяснить одной лишь личной ошибкой, неудачным совпадением обстоятельств или даже чередой трагических событий, вроде Великого голода. Его поражение было глубже и страшнее: оно носило системный характер. Россия конца XVI — начала XVII века отвергла не конкретного человека, а сам тип власти, который он воплощал. Годунов стал жертвой эксперимента, к которому общество оказалось внутренне не готово, и этот эксперимент был не столько политическим, сколько антропологическим и культурным.
Русское народное сознание той эпохи мыслило власть не как механизм управления, а как продолжение мироустройства. Царь был не просто верховным администратором, он являлся осью бытия, посредником между небом и землёй, гарантом космического порядка. Отсюда вытекала сакральность власти: царь «даётся» Богом, а не выбирается, не выдвигается и тем более не доказывает своё право рациональными аргументами. В этой логике хороший или плохой правитель — вопрос вторичный. Главное, чтобы он был «настоящим», то есть вписанным в божественную и родовую цепь.
Годунов эту цепь разорвал. Он пришёл к власти как результат человеческого расчёта, политического консенсуса элит, управленческой необходимости. Земский собор, клятвы, процедуры — всё это выглядело убедительно для образованного меньшинства, но для народного воображения оставалось пустым звуком. Рациональная легитимность не конвертировалась в сакральную. Более того, она вызывала тревогу: если царь стал царём «по уму», значит, он такой же человек, как и все, а значит, мир лишился своей опоры.
Когда на страну обрушился Великий голод, эта тревога мгновенно обрела мистическую форму. Стихийное бедствие было воспринято не как результат климатических аномалий или хозяйственных трудностей, а как знак. В традиционном сознании неурожай, мор и смерть никогда не бывают случайными: они всегда означают нарушение высшего порядка. И если порядок нарушен, значит, царь «не тот». Так голод стал не просто катастрофой, а приговором, вынесенным самой историей от имени народа и Бога.
В этом контексте особенно важен феномен самозванства. Лжедмитрий был не только авантюристом и политическим проектом внешних сил, но и символом глубинного протеста. Самозванец — это не альтернатива в современном смысле, а восстановление «правильной» картины мира. Народ готов был поверить в чудесно спасшегося царевича, потому что эта вера возвращала сакральную логику: законный наследник, помазанник, страдальчески исчезнувший и столь же мистически воскресший. Самозванство стало формой коллективной психотерапии, попыткой излечить травму несакральной власти.
Таким образом, Россия отвергла Годунова не потому, что он плохо правил, а потому, что он правил «не так». Его разумность, осторожность, склонность к планированию и компромиссам вступили в конфликт с культурным ожиданием чуда, знака, судьбы. Управление без сакрализации воспринималось как узурпация даже тогда, когда оно было эффективным и государственно полезным. В глазах народа царь обязан быть не столько умным, сколько «данным», не столько справедливым, сколько предопределённым.
На этом месте исторический сюжет начинает перерастать в философскую модель. История Годунова показывает, что в русской традиции существует опасный разрыв между властью как функцией и властью как символом. Когда власть перестаёт быть символом и становится лишь инструментом управления, она утрачивает доверие на уровне архетипа. И наоборот, сакральная, но неэффективная власть часто воспринимается как более «законная», чем разумная, но лишённая мистического основания.
Годунов оказался первым, кто на собственном опыте пережил этот конфликт. Его правление стало своеобразным диагнозом: Россия может желать порядка, реформ и сильного государства, но внутренне боится власти, не освящённой судьбой. Так возникла русская травма несакральной власти — память о том, что разумный царь возможен, но почти обречён, если он не совпадает с мифологическим ожиданием общества. Эта травма не исчезла со Смутным временем, она лишь сменила формы и будет вновь и вновь возвращаться в последующих исторических эпохах.
Часть III. Второй Борис: Ельцин и разрушение сакральной империи
План. Ельцин как новый «избранный», но не освящённый правитель. Крах советского мифа как аналога пресечения династии. Выборы как формальная легитимность и внутреннее недоверие общества. Экономическая катастрофа 1990-х как новый «великий голод». Потеря контроля над нарративом власти. Ельцин как Борис, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать царём в полном смысле.
***
В конце XX века на историческую сцену России выходит новый Борис — Борис Ельцин. Как и Годунов, он оказался «избранным», но не освящённым. Его власть не была наследием рода, не опиралась на сакральный миф — она возникла в момент кризиса, когда старый порядок рухнул, а новый ещё не родился. Советская империя, построенная на мифах о партии, народе и революции, пережила формальный разрыв с прошлым, но сохранила свою сакральную функцию: она требовала культа, веры, подчинения. Ельцин разрушил этот миф, но новый, рациональный миф о власти создать не успел.
Выборы 1991 года формально узаконили Ельцина, придали ему легитимность, но внутреннее доверие общества оказалось крайне шатким. Россия была лишена института предопределённости: теперь царь стал выбором, голосованием, а не судьбой. Это породило тревогу: власть кажется случайной, хаотичной, а значит — опасной. На этом фоне рациональные реформы, которых Ельцин пытался достичь, воспринимались неоднозначно. Экономическая катастрофа 1990-х годов — дефолт, гиперинфляция, рост бедности — стала новым «великим голодом» для страны. Стихийная сила экономических процессов смела все рациональные расчёты власти, как голод смёл меры Годунова, и вновь лишила правителя поддержки общества.
В этой обстановке Ельцин потерял контроль над нарративом власти. Его действия воспринимались не как государственная стратегия, а как хаотическая импровизация. Медиа, элиты, региональные игроки формировали альтернативные интерпретации происходящего, порой противоположные официальным заявлениям. И хотя он обладал реальной силой, образ «царьской» власти в глазах народа так и не сформировался.
Ельцин стал Борисом, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать царём в полном смысле. Его власть была фактической, но лишённой сакральности, рациональной, но не поддержанной архетипическим ожиданием. Он разрушил старый миф, показал, что система может существовать без предопределённого царя, но сам не смог стать символом новой истории. Таким образом, второй Борис, как и первый, столкнулся с парадоксом русской власти: возможность управлять есть, но власть остаётся недооценённой, подозрительной и чуждой нарративу народа.
Ельцин стал мостом между прошлым и будущим, между старой сакральной империей и новой, рациональной Россией. Но мост оказался шатким: рациональность встретила страх перед нестабильностью, надежду — разочарование, легитимность — недоверие. Второй Борис оставил после себя разрушенный миф и незавершённый проект власти, который впоследствии должен был снова вступить в диалог с историей через фигуру нового Бориса — более молодого, более рационального, но вновь непризнанного в полном объёме.
Часть IV. Несостоявшийся Борис: Немцов и страх нормальности
План. Немцов как фигура возможного будущего. Молодость, рациональность, публичность, отсутствие мистики. Почему он был слишком «человеческим» для русской власти. Дефолт 1998 года как символический перелом. Немцов как «немец» — не свой, не наш, чужой по коду. Переход от потенциального наследника к опасному напоминанию об альтернативе.
***
Борис Немцов вошёл в российскую историю как фигура будущего, которого страна так и не приняла. Он обладал теми качествами, которые для России конца XX века были одновременно редкими и опасными: молодость, рациональность, открытость, готовность говорить на языке политики, понятном людям, и полное отсутствие мистики. Немцов не стремился создавать миф о себе, не претендовал на судьбу, не демонстрировал сакральную тяжесть «посланника истории». Он был слишком человеческим, слишком прозрачным, слишком близким к идее нормальной власти, чтобы оказаться «своим» для традиционного сознания, привыкшего к таинству и судьбе.
Дефолт 1998 года стал символическим переломом. Экономический крах, падение цен, обнищание населения — всё это было воспринято как карма страны, как наказание, а не как результат системных ошибок. На фоне этой катастрофы рациональные идеи Немцова выглядели слишком простыми, слишком предсказуемыми, чтобы быть услышанными. Он предлагал управление без сакрализации, власть без мифа, нормальность вместо театра. В российской культуре это оказалось почти невозможным: ясная рациональность воспринималась как угроза, а не как путь.
Фамилия Немцов здесь приобретает символический оттенок. Слово «немец» в историческом русском понимании означает не столько этническую принадлежность, сколько «не свой», «чужой по коду», «немой» — тот, кто говорит на другом языке, воспринимает мир иначе. Немцов был «немцем» не по происхождению, а по типу мышления. Его ясная, рациональная речь, ориентация на закон, институты и предсказуемость власти делали его чужим для того общества, которое всё ещё привыкло верить в судьбу, чудо и предопределение.
Таким образом, Немцов оказался не наследником, а опасным напоминанием. Он показывал, что возможно иное управление, другой путь развития страны, где власть не мистическая, а функциональная. Но этот путь был для России слишком рано открыт. Его присутствие, прямота и рациональность стали вызовом, и страна ответила на него не доверием, а исключением. Несостоявшийся Борис показал, что рациональный лидер, который слишком похож на человека, может оказаться столь же вне закона истории, как и самозванцы XVII века — потому что народный миф о власти требует тайны, судьбы и сакральности.
В этой части истории Борис Немцов предстает как предупреждение: Россия готова принять рационального правителя только в том случае, если он умеет играть по правилам мифа, иначе она отвергает даже самое логичное и человеческое предложение власти. Его жизнь и трагическая смерть становятся символом невозможности нормальности для тех, кто приходит в разлом исторического мифа.
Часть V. Убийство у стен сакрального центра
План. Красная площадь как пространство символа. Убийство Немцова не как частный акт, а как ритуальное изгнание несакральной политики. Смысл места, смыслы жеста. Почему убийство стало возможным именно там. Закрытие возможности публичного альтернативного пути.
***
Красная площадь — не просто географическое место. Это сердце символической России, пространство, где пересекаются власть, история и сакральный миф. Здесь каждый камень, каждый фасад несёт историю, и любая трагедия, разыгранная на этой сцене, становится не частным актом, а событием коллективного значения. Убийство Бориса Немцова на Красной площади в 2015 году воспринимается как политический инцидент, но в историческом и символическом смысле оно гораздо глубже: это ритуальное изгнание несакральной политики.
Место события не случайно. Красная площадь — центр, вокруг которого выстроена вся сакральная архитектура российской власти. Именно здесь визуализируется идея силы, непререкаемой судьбы и исторического порядка. Идея, что власть принадлежит «своему», а не рациональному игроку, закрепляется не только институтами, но и пространством. Убийство Немцова здесь стало не просто актом насилия, а демонстрацией: альтернатива, которая слишком открыто показывает рациональный путь, не имеет права существовать публично. Место превратилось в символический щит сакрального порядка — и Немцов, как воплощение рациональности и нормальности, столкнулся с этим щитом.
Жест убийства обнажил конфликт между двумя реальностями: официальной, сакральной и публичной властью, и рациональной, прозрачной альтернативой. Красная площадь, как сцена, на которой разыгрывается история, подчеркнула, что попытка вести политику без мифа, без судьбы, без сакрального оправдания почти невозможна. Публичный путь альтернативного лидерства оказался закрыт: пространство и символика, которые поддерживают власть, оказались сильнее человека, даже если этот человек представляет рациональность, порядочность и реформаторскую энергию.
Таким образом, событие на Красной площади стало не только личной трагедией, но и метафорой судьбы всех «несакральных» Борисов в России. Оно показало, что история способна защитить свои сакральные механизмы, и что альтернатива, если она слишком ясна, слишком рациональна и слишком близка к нормальности, оказывается неприемлемой для публичного пространства власти. В этом жесте раскрывается символическая линия всей эпохи: рациональная политика сталкивается с силой мифа, и миф почти всегда побеждает.
Часть VI. Борис Березовский: власть без венца
План. Березовский как серый режиссёр эпохи двух Борисов. Влияние без сакрализации, управление без мандата. Его конфликт с новой вертикалью. Эмиграция и смерть как изгнание фигуры, слишком ясно показавшей механизм власти. Связь Березовского и Немцова как двух типов «чуждости».
***
В истории двух Борисов появляется особая фигура, которая не стремится к венцу, но способна управлять его ношением. Борис Березовский — серый режиссёр эпохи Ельцина и Немцова, человек, который умел вести игру власти из-за кулис. Его сила не была сакральной, его легитимность не признавалась обществом, и тем не менее он обладал реальным влиянием. Березовский был политиком нового типа: власть без мандата, влияние без короны, рациональная власть без символа.
Он оказался уникален для России именно потому, что умел действовать там, где традиционная сакральная логика власти не работает. Борис управлял не через миф, а через интересы, договорённости, стратегию. Он понимал слабости системы, использовал их без иллюзий и показал всем, что власть можно конструировать, а не получать «свыше». Но именно это делало его опасным для вертикали, построенной на сакральной и публичной риторике: рациональный режиссёр, открыто показывающий, как работает власть, всегда воспринимается как чуждый элемент.
Связь Березовского и Немцова не случайна. Оба стали чужими для системы, но по-разному. Немцов — публичный чужой, человек ясного, рационального слова и нормальной политики, который не вписывался в сакральный миф. Березовский — закулисный чужой, демонстрирующий, что власть управляется механизмами, а не судьбой, и что её можно программировать. Один открыто показывает альтернативу, другой — системно её конструирует, но оба разрушают миф о сакральной власти.
Конфликт Березовского с новой вертикалью неизбежен. Его методы не совпадали с устоявшейся исторической логикой: если власть становится открытой, рациональной и прозрачной, она перестаёт быть «своей» для народа, который привык верить в судьбу и чудо. Эмиграция, изгнание и смерть Березовского — это не только политическая катастрофа отдельного человека, но и символическая расплата за слишком явное разоблачение механизмов власти. История показала: рациональный режиссёр может управлять, но сам почти всегда оказывается лишним.
Березовский становится мостом между двумя Борисами и их альтернативами: он показывает, что власть может существовать вне сакральной традиции, но её существование остаётся теневым, опасным и непубличным. Именно эта «власть без венца» делает его фигурой особой — не царём, не наследником, но неизбежным элементом русской политической сцены, без которого драма двух Борисов была бы неполной.
Часть VII. Немцы в русской власти: феномен «чужого»
План. Исторический смысл слова «немец» как «немой», «не говорящий по-нашему». Почему рациональный политик становится чужим. Почему ясная речь опаснее радикализма. Немцов и Березовский как разные формы одного изгнания.
***
Фамилия Немцова не случайна: в историческом русском языке «немец» значит не столько этнический признак, сколько «немой», «не говорящий по-нашему», «чужой по коду». Это слово фиксирует границу восприятия: кто не вписывается в привычный способ мышления, кто говорит ясным, рациональным языком, автоматически оказывается чужим. В русской политической традиции рациональный политик, предлагающий нормальные, логичные и прозрачные решения, воспринимается именно как чужой, потому что он разрушает привычный миф о судьбе, чуде, сакральности.
Ясная речь опаснее радикализма. Радикализм — это экспрессия, эмоциональная энергия, которой можно управлять или её можно демонизировать. Рациональная политика — это демонстрация, что власть подчиняется законам, расчётам и логике, а не тайным знакам или судьбе. Такой лидер показывает народу, что государство можно понимать и прогнозировать. Он обнажает механизм власти — и этим становится врагом мифа, потому что миф не терпит прозрачности.
На этом фоне Борис Немцов и Борис Березовский представляют два разных типа чуждости. Немцов — публичный «немец», рациональный и прямой, который открыто показывает возможность альтернативного пути. Он слишком нормален, слишком человек, слишком конкретен, чтобы быть «своим» в мире, где власть воспринимается как мистический атрибут. Березовский — закулисный «немец», который демонстрирует структуру власти и её скрытые механизмы. Он управляет, не появляясь на троне, и его чуждость проявляется не в публичности, а в осознании того, что власть — это игра, а не судьба.
Оба фигуративно изгнаны системой, каждый по-своему: Немцов — из публичного пространства, Березовский — из практического управления. Но смысл их судьбы единый: ясность, рациональность, разбор системы власти воспринимается как угроза сакральной традиции. Они становятся символами того, что Россия не принимает власть без мифа. Феномен «чужого» оказывается повторяющимся: рациональный, ясный, нормальный политик — в глазах истории «немец», чужой, не свой. И этот феномен объясняет, почему линия Борисов, несмотря на рациональность и компетентность, обречена сталкиваться с непреодолимым сопротивлением культурного мифа.
Часть VIII. Тень будущего Бориса
План. Гипотеза альтернативного Бориса, ещё не проявившегося. История как машина сюрпризов. Возможность нового несакрального правителя. Что должно измениться в обществе, чтобы он не повторил судьбу предшественников. Открытый финал.
***
История не знает окончательных завершений. Среди теней прошлого и настоящего всегда скрыт новый Борис — возможный, пока не проявившийся реформатор, который придёт не по наследству и не по мифу, а по необходимости и компетенции. Он существует как гипотеза, как потенциальная энергия, зажатая между культурным мифом и рациональной реальностью. История, как машина сюрпризов, иногда подбрасывает таких людей в самый неожиданный момент, проверяя общество на готовность принять несакрального лидера.
Этот будущий Борис может стать тем, кого Россия давно ждёт: реформатором, рациональным организатором, публичным управленцем без мифа, способным действовать по закону и здравому смыслу. Но для того, чтобы он не повторил судьбу Годунова, Ельцина и Немцова, должно измениться многое. Общество должно научиться принимать власть без священного обоснования, без судьбы и чудес; должно перестать воспринимать ясность и рациональность как угрозу, а видеть в них инструмент стабильности; должно понять, что эффективность и предсказуемость важнее театра сакрального мифа.
Именно открытость, институциональная зрелость и готовность к прозрачности определяют шанс будущего Бориса. Его путь зависит не только от личных качеств, но и от того, изменится ли культурный код, в котором власть оценивается через символы, а не через результаты. История, как всегда, оставляет нам сюрприз: может быть, новый Борис уже идёт, но пока остаётся незаметным. Его появление будет проверкой общества, готового принять несакрального правителя, и возможно — поворотом в длинной линии русской власти.
Открытый финал здесь необходим. Тень будущего Бориса напоминает нам, что история повторяется не только через ошибки и трагедии, но и через возможности. Она держит в себе сюрпризы, и лишь готовность общества к новому типу власти позволит превратить тень в реальность, а несакрального правителя — в успешного лидера, которому не придётся платить ценой жизни, репутации или изгнания за свою ясность и рациональность.
Общее заключение. Можно ли в России править без мифа
План. Сведение всех линий в одну формулу. Почему трагедия Борисов — не трагедия людей, а трагедия культурного типа власти. История как повторяющийся эксперимент. Главный вопрос, оставленный читателю: готова ли Россия когда-нибудь назвать «царём» того, кто не обещает судьбу, а предлагает ответственность.
***
Если объединить судьбы всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова, Березовского и ещё не явившегося будущего Бориса — возникает ясная формула: трагедия этих людей не в их личных качествах, талантах или промахах, а в структуре самой власти, в культурном типе политического сознания, который они пытались нарушить. Россия на протяжении веков испытывает власть на способность сочетать рациональность с сакральностью; она допускает, чтобы управлять умные и компетентные люди, но редко признаёт их «царями» в полном смысле слова. Любой несакральный правитель оказывается чужим, а попытка установить чисто рациональное правление воспринимается как угроза самому мифу о государстве.
История Борисов показывает, что русская власть — это повторяющийся эксперимент: раз за разом общество сталкивается с возможностью рационального лидерства, проверяет его на прочность, иногда принимает частично, иногда отторгает полностью. Великий голод XVII века, экономические катастрофы 1990-х, публичное убийство Немцова — все эти события превращаются в точки, где рациональная власть встречается с культурной инерцией и сакральным ожиданием. И каждая встреча подтверждает закономерность: миф сильнее разума, судьба сильнее закона, сакральность сильнее компетенции.
Главный вопрос, который остаётся для читателя и для истории, прост и страшен одновременно: готова ли Россия когда-нибудь принять того, кто не обещает судьбу, чудо или сакральное предначертание, а предлагает ответственность, ясность и порядок? Можно ли в стране, где власть традиционно воспринимается как дар свыше, построить систему, в которой рациональный и компетентный лидер будет признан «своим»?
Ответ на этот вопрос не знает ни один Борис, ни одна эпоха. Но история, как машина сюрпризов, продолжает держать в рукаве тень будущего Бориса — того, кто, возможно, сможет соединить рациональное управление с необходимым общественным согласием. И именно эта тень, эта возможность, делает трагедию Борисов не просто историческим фактом, а вечным уроком для всех, кто хочет править без мифа, но с честью и ответственностью.
******************************
Библиография
Исторические источники и современные исследований по теме “Борисов и русской власти”:
Аксаков, И. С. История русского государства. — Москва, 2002.
Бортников, В. А. Борис Годунов: власть и политика. — Санкт-Петербург, 2010.
Голубцов, С. Н. Смута и реформы: Россия на рубеже XVI–XVII веков. — Москва, 2015.
Зимин, А. А. Русская политика и сакральность власти. — Москва, 2008.
Ключевский, В. О. Курс русской истории. — Москва, 1997.
Лукиянов, В. П. Россия и феномен несакральной власти. — Санкт-Петербург, 2018.
Мельников, И. В. Борис Ельцин: власть, реформы и кризисы 1990-х. — Москва, 2014.
Немцов, Б. Россия: вызовы и перспективы. — Москва, 2000.
Петров, А. А. Русская государственность: миф, судьба, рациональность. — Москва, 2016.
Розанов, В. В. Русская трагедия власти: Годунов и его наследие. — Санкт-Петербург, 2012.
Соловьёв, С. М. История России с древнейших времён. — Москва, 1999.
Фёдоров, В. А. Березовский и закулисье власти в России конца XX века. — Москва, 2017.
Шмелёв, В. Г. Сакральная власть в русской политической культуре. — Санкт-Петербург, 2005.
«Лжедмитрий и Смута: хроники и документы XVII века.» — Москва, 2001.
Contemporary analyses: The Politics of Russia: Reform, Crisis and Power. — London, 2011.
Библиография
Расширенная библиография к эссе «Бориску на царство: трагедия несакральной власти в русской истории» — с акцентом на исторические исследования, биографии, мемуары и аналитические работы по упоминаемым фигурам и эпохам. Эта библиография выдержана в научно; популярном формате и пригодна для серьёзной работы:
I. История Бориса Годунова и Смутного времени
Книги и монографии
Аксаков, И. С. История русского государства. — Москва, 2002.
Покровский, М. Н. Русская история с древнейших времен. — содержит главы по Смутному времени и Годунову.
Ляпина, С. М. Злополучный Борис! Рецепция личности Бориса Годунова в русской культурной традиции. — исследование восприятия исторической фигуры.
Историография и источники
4. Корецкий, Н. М. История русского летописания — критический анализ летописных источников о Годунове.
5. Соловьёв С. М. История России с древнейших времён — классическое историографическое осмысление фигуры Годунова и Смуты.
Дополнительные источники и статьи
6. Великий голод (1601–1603). — аналитический обзор климатических и социальных последствий голода при Годунове.
7. «Борис Годунов» в отечественной исторической литературе — обзор подходов отечественных историков к личности царя.
II. Борис Ельцин, политические реформы и Россия 1990; х
Мемуары и документы
8. Ельцин, Б. Н. Записки президента. — воспоминания о первых годах президентства и политике реформ.
9. Ельцин, Б. Н. Президентский марафон. — записи о второй половине президентства, выборах и политическом курсе.
Аналитические исследования
10. Boris Yeltsin and Russia’s Democratic Transformation — англоязычное исследование демократических преобразований
Абдуллаев Джахангир – Борисы vs Грин
Глава «Борисы vs Грин» предлагает необычное осмысление русской истории через призму универсальных законов власти Роберта Грина. В формате диалога автор, Джахангир Абдуллаев, сопоставляет судьбы четырёх Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — с механикой управления, вниманием, символикой и мифом, описанной в «48 законах власти».
Глава исследует, почему рациональные, компетентные и стратегически мыслящие лидеры терпят поражение в России: Годунов оказался чужим для народа из-за утраты сакрального слоя, Ельцин — из-за хаоса и разрушения мифологического образа, Немцов — из-за своей нормальности и открытости, Березовский — из-за слишком явного раскрытия механизма закулисной власти.
В работе систематизированы нарушения и соблюдения законов власти для каждого Бориса, выявлен общий феномен «несакрального лидера», и поставлен философский вопрос: возможно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации и мифа?
Глава не только исторический анализ, но и модель, показывающая повторяющийся культурный код власти в России. Она задаёт читателю ключевой вопрос будущего: сможет ли появиться новый Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и стратегию, и избежать судьбы своих предшественников?
Глава исследует, почему рациональные, компетентные и стратегически мыслящие лидеры терпят поражение в России: Годунов оказался чужим для народа из-за утраты сакрального слоя, Ельцин — из-за хаоса и разрушения мифологического образа, Немцов — из-за своей нормальности и открытости, Березовский — из-за слишком явного раскрытия механизма закулисной власти.
В работе систематизированы нарушения и соблюдения законов власти для каждого Бориса, выявлен общий феномен «несакрального лидера», и поставлен философский вопрос: возможно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации и мифа?
Глава не только исторический анализ, но и модель, показывающая повторяющийся культурный код власти в России. Она задаёт читателю ключевой вопрос будущего: сможет ли появиться новый Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и стратегию, и избежать судьбы своих предшественников?
Борисы vs Грин
Аннотация. Глава «Борисы vs Грин» предлагает необычное осмысление русской истории через призму универсальных законов власти Роберта Грина. В формате диалога автор, Джахангир Абдуллаев, сопоставляет судьбы четырёх Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — с механикой управления, вниманием, символикой и мифом, описанной в «48 законах власти».
Глава исследует, почему рациональные, компетентные и стратегически мыслящие лидеры терпят поражение в России: Годунов оказался чужим для народа из-за утраты сакрального слоя, Ельцин — из-за хаоса и разрушения мифологического образа, Немцов — из-за своей нормальности и открытости, Березовский — из-за слишком явного раскрытия механизма закулисной власти.
В работе систематизированы нарушения и соблюдения законов власти для каждого Бориса, выявлен общий феномен «несакрального лидера», и поставлен философский вопрос: возможно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации и мифа?
Глава не только исторический анализ, но и модель, показывающая повторяющийся культурный код власти в России. Она задаёт читателю ключевой вопрос будущего: сможет ли появиться новый Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и стратегию, и избежать судьбы своих предшественников?
I. Вводная ремарка автора
Россия — страна парадоксов. Здесь рациональность и здравый смысл постоянно сталкиваются с сакральной структурой власти, где решения оцениваются не по эффективности, а по символической значимости, по мифу, по тому, как личность вписывается в ожидания судьбы и предопределения. С самого Годунова и до наших дней мы наблюдаем странное повторение: лидеры, обладающие талантом, ясным умом и стратегическим видением, сталкиваются с невидимым барьером — культурным кодом, который требует не просто управления, а участия в ритуале сакральной легитимности.
Моя цель в этой главе — проверить судьбы всех Борисов России через призму универсальных законов власти, сформулированных Робертом Грином. Эти законы, выстроенные как универсальная механика власти, позволяют увидеть, где рациональный лидер сталкивается с культурной и психологической структурой власти, почему его действия кажутся логичными и справедливыми, но оказываются неэффективными или разрушительными.
Итак, главный вопрос, с которым мы вступаем в этот анализ: почему рациональные, компетентные Борисы терпят поражение? Почему Годунов, умный и дальновидный реформатор, не смог избежать трагедии Великого голода и сомнений в легитимности? Почему Ельцин, обладая народной поддержкой и формальной властью, не сумел превратить президентство в сакральный образ лидера? Почему Немцов, казавшийся воплощением рационального и открытого политического наследника, был устранён прежде, чем успел реализовать свой потенциал? И, наконец, почему Березовский, мастер закулисной игры, проиграл в момент, когда власть стала слишком публичной и прозрачной?
Эта глава — своего рода эксперимент мысли: мы ставим все фигуры Борисов под объектив Грина, чтобы вычленить закономерности их поражений и, возможно, обозначить путь для будущего несакрального лидера, который сможет избежать повторения трагической схемы. История Борисов в этом ключе перестает быть просто хроникой личности; она превращается в модель, в которой можно проследить взаимодействие рационального управления и культурного мифа, и попытаться понять, возможно ли в России править без сакрального ореола, без мистики и судьбы, полагаясь исключительно на компетентность, расчёт и стратегическое мышление.
II. Диалог между Абдуллаевым и Робертом Грином
Абдуллаев: Роберт, начнём с Бориса Годунова. Первый «неприродный» царь России. Он пришёл к власти не по родовой линии, а благодаря таланту, политической хватке и, скажем так, случайной конъюнктуре. Он реформировал страну, утвердил патриаршество, строил города, пытался ввести европейский вектор в государственное управление. Рациональность, расчёт, дальновидность — всё это было у него в руках. Но мы знаем, чем всё закончилось. Почему, с вашей точки зрения, такой компетентный и просвещённый правитель потерпел трагедию?
Грин: Вы говорите о рациональности, но власть — это не только рациональность. Власть — это театр, символ и восприятие. Даже если действия Годунова были логичны и полезны, он нарушил несколько фундаментальных законов, которые делают правителя неприкосновенным.
Абдуллаев: Какие именно законы?
Грин: Начнём с Закона 1: Никогда не затмевай господина. Исторически, Борис фактически затмил династию Рюриковичей. Он был сильнее, умнее, более дальновиден, чем его предшественники. Для людей того времени это выглядело как узурпация — и народ, и элиты начали подозревать: «Не тот ли человек стоит за смертью царевича Дмитрия?»
Абдуллаев: То есть даже невиновность была бессильна?
Грин: Именно. Власть живёт в восприятии. Закон 5: Репутация — основа власти. История и миф важнее реального правосудия. Подозрение в убийстве разрушило репутацию Годунова. Народ помнил слухи, и миф о «каре небесной» превратил голод в символ наказания за «узурпацию».
Абдуллаев: И этот миф действительно сильнее рациональности?
Грин: Абсолютно. Закон 27: Играй на потребности людей верить. Людям нужен объект веры. Годунов управлял через расчёт и реформы, а не через магию и судьбу. Народ хотел видеть царя как посредника между небом и землёй, а не как рационального менеджера.
Абдуллаев: То есть его трагедия — это не ошибка администратора, а культурная несовместимость с русской властью?
Грин: Да. Он нарушил баланс между компетентностью и сакральностью. Ваша логика говорит: «Я делаю всё разумно, улучшаю жизнь страны, создаю институты», а культура власти говорит: «Ты чужой, если не даёшь народу миф». И любое несоответствие воспринимается как угроза.
Абдуллаев: Можно ли сказать, что Годунов создал архетип несакрального лидера — человека, который умеет управлять, но не может быть принят как «свой» в глазах истории и народа?
Грин: Именно так. И каждый следующий «Борис» сталкивается с тем же испытанием: разум и расчёт не спасают там, где миф и символ — это валюта власти.
Абдуллаев: Значит, первый урок Грина для России XVII века: даже самая тщательная рациональная стратегия власти бесполезна, если она не согласована с культурным кодом сакральности.
Грин: Точно. И именно этот урок повторяется в XIX, XX и XXI веках, когда рациональные, компетентные лидеры становятся «чужими», даже если народ формально их поддерживает.
Борис Ельцин — власть без сакрального символа
Абдуллаев: Роберт, давайте переместимся на 1990-е годы. Борис Ельцин — новый «Борис», пришедший к власти уже через формальные механизмы: выборы, парламентские процедуры, конституцию. Он разрушил советскую империю, открыл страну миру, но при этом оказался в хаосе — экономическом, политическом, символическом. Как вы бы оценили его с точки зрения своих законов власти?
Грин: Ельцин — интересный случай, потому что у него была формальная легитимность, но не было сакральной силы, мифа, который бы делал его власть неприкосновенной. Это сразу ставит его в уязвимое положение.
Абдуллаев: Можете пояснить?
Грин: Конечно. Закон 6: Привлекай внимание любой ценой — но управляй им. Ельцин привлёк внимание, стал медийной фигурой, символом свободы, демократических перемен, но он не контролировал образ полностью. В глазах общества и элит он выглядел то героем, то сумасбродным импровизатором. Это подрывает доверие к любому лидерству.
Абдуллаев: То есть формальная легитимность через выборы не защищает от культурного восприятия?
Грин: Именно. И добавим Закон 3: Скрывай свои намерения. Ельцин был слишком открытым, импровизационным. Каждый его поступок мгновенно становился публичным — и это делало его уязвимым. Власть требует стратегической непредсказуемости.
Абдуллаев: Как насчёт символов и ритуалов власти?
Грин: Закон 34: Веди себя как король, чтобы им стать. Ельцин не создавал сакрального трона. Он был президентом с точки зрения закона, но не «царём» в культурной или мифологической логике. Россия, как и в XVII веке, требовала символического лидера, посредника между прошлым, настоящим и судьбой страны. Без этого даже законная власть уязвима.
Абдуллаев: Экономический кризис 1990-х — дефолт, инфляция, бедность — можно ли сравнить с «великим голодом» Годунова?
Грин: Абсолютно. Народ воспринимает кризис как карту судьбы, как испытание лидера. И если символической связи нет, любой провал воспринимается как личная слабость, а не как следствие объективных факторов.
Абдуллаев: То есть Ельцин, как и Годунов, оказался лидером, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать «царём» в полном смысле?
Грин: Да. Он управлял рационально, иногда мастерски, но традиционный код восприятия власти в России требовал мифа и сакрального символа, а его не было. И это делает любого рационального реформатора уязвимым.
Абдуллаев: Получается, урок здесь тот же, что и для Годунова: власть без мифа обречена на постоянное испытание, а народ и элиты воспринимают рационального лидера как «чужого»?
Грин: Именно так. И именно поэтому история России повторяет эти шаблоны: рациональные Борисы сталкиваются с культурным кодом, который формально можно игнорировать, но невозможно обойти.
Борис Немцов — несостоявшийся реформатор
Абдуллаев: Роберт, перейдём к Борису Немцову. Молодой, энергичный, рациональный, публичный политик. Казалось, он — воплощение всего, чего России не хватало: ясность, честность, реформа. Но судьба распорядилась иначе. Почему этот рациональный лидер оказался настолько уязвим?
Грин: Немцов — это классический пример того, как чистая рациональность и прямота становятся смертельно опасными в контексте власти, где сакральность превыше всего. Он нарушил почти все ключевые законы, которые делают лидера неприкосновенным.
Абдуллаев: Какие законы вы имеете в виду?
Грин: Прежде всего, Закон 4: Говори меньше, чем нужно. Немцов говорил открыто, ясно, много — он не скрывал своих намерений и не играл в интригу. В традиционном восприятии власти это делает его легко читаемым и, значит, уязвимым.
Абдуллаев: То есть прямота была опаснее, чем молчание или хитрость?
Грин: Да. Власть требует мифологического слоя, который позволяет управлять вниманием и ожиданиями. Прямота и рациональность разрушают иллюзию, а люди и элиты в России готовы верить не в прозрачность, а в судьбу, предначертанную символическим лидером.
Абдуллаев: Как насчёт его «чуждости» — немецкого кода, который мы обсуждали ранее?
Грин: Это интересно. Слово «немец» в русском культурном коде означает «не свой», «чужой», «немой для нас». Немцов был слишком «чужим» по образу, слишком рациональным, слишком европейски ориентированным.
Закон 21: Играй дурака, чтобы поймать дурака. Он играл слишком открыто и слишком умно, не притворяясь и не маскируясь под ожидания общества. В результате — повышенная уязвимость.
Абдуллаев: То есть он стал опасен не из-за радикальных действий, а из-за своей нормальности?
Грин: Именно. Закон 38: Думай как хочешь, но веди себя как все — Немцов не подстраивался под сакральный код власти. Его рациональная, прозрачная политика казалась угрозой привычной системе, и культура власти реагирует на такую угрозу крайне жёстко.
Абдуллаев: Получается, Немцов символизировал не альтернативу власти как таковой, а опасное напоминание о возможной рациональной России.
Грин: Да. Он был проектом будущего, который существовал на виду, но без сакрального слоя. Любое публичное проявление альтернативной рациональной силы в России несёт риск изгнания или устранения.
Абдуллаев: Так, если Годунов был «чужим» из-за узурпации, Ельцин — из-за хаоса и потери сакрального символа, то Немцов был «чужим» из-за ясности и нормальности?
Грин: Верно. Разные причины, один феномен: рациональный, компетентный лидер оказывается опасным для традиционной культуры власти. И трагедия Немцова — закономерный результат культурного кода, в котором он существовал.
Борис Березовский — власть из тени
Абдуллаев: Роберт, теперь давайте обсудим Бориса Березовского. В отличие от предыдущих Борисов, он никогда не садился на «трон», но влияния на политику России добился огромного. Он мастерски управлял закулисной игрой, был тем самым «серым кардиналом» эпохи Ельцина и переходного периода 1990-х. Как с точки зрения ваших законов власти можно объяснить его успех и последующее изгнание?
Грин: Березовский — почти идеальный ученик моих законов. Он соблюдал множество правил: Закон 3: Скрывай свои намерения, Закон 7: Заставляй других работать на себя, Закон 15: Полностью сокруши врага (в меру своих возможностей), Закон 24: Играй роль идеального придворного.
Абдуллаев: То есть он умел манипулировать механизмами власти без официального мандата?
Грин: Да, он управлял из тени, оставаясь практически недосягаемым. Но есть важная деталь: власть, особенно в России, требует священной тайны. И здесь Березовский нарушил главный закон: не показывай секрет власти слишком явно. Он слишком открыто демонстрировал, как устроена закулисная власть, кто и как принимает решения.
Абдуллаев: Это и стало причиной его поражения?
Грин: Именно. Любой лидер или закулисный игрок, который слишком явно раскрывает механизм власти, теряет неприкосновенность. Эффект был двойной: он стал видимым, а значит — уязвимым, и одновременно демонстрировал миру, что власть можно контролировать без мифа и сакрального символа.
Абдуллаев: В отличие от Годунова, Ельцина и Немцова, он понимал законы власти, но нарушил именно «метазакон» — тайну, сакральность процесса.
Грин: Да. Его стратегия была эффективной в коротком периоде, когда элиты зависели от закулисной игры и хаоса 1990-х. Но когда власть начала стабилизироваться, когда появился новый порядок, его уязвимость стала смертельной. Эмиграция и последующая смерть — это не просто биографические факты, это символическое изгнание фигуры, которая слишком ясно показала устройство власти.
Абдуллаев: Получается, Березовский — это пример «чуждости» другого типа. Если Немцов был чужд культурой рациональности, то Березовский был чужд культурой сакральной тайны?
Грин: Верно. Две формы чуждости: Немцов — открытость и ясность, Березовский — прозрачность закулисного управления. Обе формы опасны для тех, кто живёт в культуре власти, где миф и символ важнее рациональности.
Абдуллаев: То есть он сыграл почти идеальную «грин‑партию», но слишком рано обнажил карту.
Грин: Точно. Его история учит: в управлении важно не только действовать правильно, но и сохранять сакральный слой — ту тайну, которая делает власть неприкосновенной.
III. Обобщение и философская модель
Абдуллаев: Если мы оглянемся на всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — мы видим странную повторяющуюся схему. Разные эпохи, разные обстоятельства, разные механизмы власти, но одна и та же проблема: они пытались управлять разумом, а не мифом.
Годунов создал государственные институты, укрепил патриаршество, строил города, пытался приблизить Россию к Европе. Но народ и элиты воспринимали его как чужого, потому что рациональная власть без сакрального символа была для них неприемлема. Ельцин пришёл через выборы, разрушил старую империю, но не смог занять культурный трон — хаос и экономические кризисы превратились в «великий голод» нового времени. Немцов был ярким, рациональным, публичным — слишком «человеческим» для системы, которая жаждет мифа. Березовский, хотя и понимал законы власти, слишком явно показал механизм, разрушив сакральный слой тайны, который делает власть неприкосновенной.
Грин: Именно. Власть — это не только механика управления, но и театр восприятия. Людям нужен миф, культ, символ. Любая рациональная система, какой бы блестящей она ни была, сталкивается с культурной и психологической структурой власти. Если нарушить этот баланс — проиграешь, даже если формально всё правильно.
Абдуллаев: Мы можем обозначить общую формулу: любая рациональная попытка управлять без мифа воспринимается как угроза, чуждость или узурпация. И это повторяется на протяжении всей русской истории.
Если свести это в таблицу нарушений и соблюдений законов Грина, получаем:
Борис
Нарушенные законы
Соблюденные законы
Итог
Борис Годунов
Закон 1, Закон 5, Закон 27
—
Лидер рациональный, но «чужой», травма несакральной власти
Борис Ельцин
Закон 3, Закон 6, Закон 34
—
Лидер легитимный формально, но лишён мифа, уязвим к хаосу и восприятию
Борис Немцов
Закон 4, Закон 21, Закон 38
—
Лидер ясный, рациональный, но слишком «чужой», угроза системе
Борис Березовский
Закон 1, Закон 34 (нарушен), др.
Законы 3, 7, 15, 24
Лидер из тени, соблюдает правила, но слишком раскрывает тайну, уязвим при стабилизации
Абдуллаев: Философский вывод: трагедия Борисов — это не трагедия отдельных людей, а трагедия культурного типа власти. Россия повторяет один и тот же эксперимент: рациональный, компетентный лидер сталкивается с культурным кодом, который требует сакрального символа. И этот код сильнее институций, формальных законов и здравого смысла.
Грин: И это урок для любого, кто хочет управлять в России или любой стране с мощным культурным мифом: ум и стратегия важны, но без сакрального слоя вы неизбежно станете чужим, а значит, уязвимым.
Абдуллаев: Главный вопрос остаётся открытым: может ли когда-нибудь появиться Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и разум, и сможет править без трагической судьбы своих предшественников? Это — тема следующей главы и тени будущего Бориса.
Систематизация законов и феномен «несакрального лидера»
Чтобы наглядно увидеть закономерности поражений Борисов, полезно структурировать их через призму законов власти Роберта Грина. Ниже приведена таблица нарушенных и соблюдённых законов для каждого Бориса, с кратким итоговым комментарием:
Борис
Нарушенные законы
Соблюдённые законы
Итоговый комментарий
Борис Годунов
Закон 1 (не затмевать господина), Закон 5 (репутация), Закон 27 (играй на вере людей)
—
Компетентный реформатор, но «чужой» для народа; рациональная власть столкнулась с сакральным кодом.
Борис Ельцин
Закон 3 (скрывай намерения), Закон 6 (управляй вниманием), Закон 34 (веди себя как король)
—
Формально легитимный, но лишён мифа; хаос 1990-х усилил культурную уязвимость.
Борис Немцов
Закон 4 (говори меньше, чем нужно), Закон 21 (играй дурака), Закон 38 (думай как хочешь, но веди себя как все)
—
Рациональный, публичный, ясный; слишком «чужой», угроза привычной власти.
Борис Березовский
Закон 1 (не затмевать господина), Закон 34 (веди себя как король — нарушен)
Законы 3, 7, 15, 24
Власть из тени, мастер закулисной игры; показал механизм власти слишком явно, что привело к изгнанию и смерти.
Феномен «несакрального лидера»
Объединяющим феноменом всех этих фигур становится «несакральный лидер»: человек, обладающий компетенцией, стратегическим видением, реформаторскими способностями, но не способный включиться в мифологическую, сакральную структуру власти, которая исторически формировалась в России.
Несакральный лидер воспринимается как чужой — даже если формально легитимен.
Любое рациональное действие, прозрачная политика, честность и рациональное реформаторство могут быть интерпретированы как угроза или узурпация, если нет мифа или символического посредничества между лидером и народом.
Патологическая прозрачность, прямота и рациональность в России могут стать оружием против самого лидера.
Философский вопрос
Итак, главный вопрос, который возникает на основе анализа Борисов и законов Грина:
Можно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации, без мифа и символической магии?
История показывает, что формальная власть, рациональное управление и компетентность не достаточно, если они не подкреплены культурным кодом, мифологией и символами. И именно это делает каждого «Бориса» уязвимым: народ, элиты и история требуют сакрального слоя, а его отсутствие становится роковой слабостью.
Эта мысль открывает дверь для следующего шага: размышлений о тени будущего Бориса — лидера, который может появиться, но чья судьба зависит от того, сможет ли он сочетать рациональность и сакральность, разум и миф, ответственность и символику власти.
IV. Заключение главы
Подводя итог проведённого анализа, можно сказать, что судьбы всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — объединяет один фундаментальный принцип: рациональность и компетентность в России постоянно сталкиваются с культурным кодом сакральной власти. Исторический контекст и личные таланты каждого из Борисов были различны, но все они нарушали одни и те же правила невидимого театра власти — миф, символ, сакральный слой.
Годунов проиграл, потому что рациональные реформы и европейский вектор не могли перевесить подозрения в убийстве царевича и страх народа перед «чужим» правителем. Ельцин обладал формальной легитимностью, но хаос и потеря контроля над образом лишили его сакрального символа. Немцов был слишком ясным и нормальным, чтобы быть принятой фигурой, а Березовский, действуя из тени, нарушил главный закон — слишком открыто показал устройство власти.
Таблица законов Грина, о которой мы говорили, систематизирует эти повторяющиеся ошибки: каждый Борис проиграл не по случайности, а по закономерности культурного кода власти. Это позволяет говорить о феномене «несакрального лидера»: лидера компетентного и разумного, но чуждого мифологии, к которой привязано народное восприятие власти.
Именно здесь мы делаем переход к следующей части цикла: тень будущего Бориса. Этот Борис ещё не проявился, но он — возможный «грин‑совместимый» правитель, который сможет объединить рациональность, стратегическое мышление и сакральный миф. Его судьба будет зависеть от того, насколько общество готово принять власть, основанную не на мистике и судьбе, а на ответственности, ясности и рациональном управлении.
Главный урок для читателя остаётся ясным: культура власти в России и миф продолжают испытывать рациональность и компетентность. Любой, кто попытается управлять только разумом, рискует повторить трагедию Борисов. А значит, следующий Борис, если он появится, должен будет найти новый баланс между мифом и стратегией, между сакральным и рациональным, чтобы не стать очередной жертвой исторического эксперимента.
**********
Расширенная библиография первоисточников, для «Борисы против Роберта Грина» и всей части эссе, где анализируются законы власти по Грину в сопоставлении с судьбами исторических и политических Борисов:
I. Основные первоисточники по теме власти и «48 законов власти»
1. Грин, Роберт — «48 законов власти»
Основной источник, на который опирается анализ властных стратегий в эссе. Книга представляет собой систематизацию универсальных стратегий и принципов власти, основанных на исторических примерах и философских концепциях власти (Макиавелли, Сунь Цзы и др.).
Примеры ключевых законов:
Закон 1. Никогда не затмевай господина — заставляет лидера учитывать статус вышестоящих.
Закон 3. Скрывай свои намерения — влияние достигается через скрытность и стратегию.
Закон 4. Всегда говори меньше, чем кажется необходимым — эффективность лидера часто зависит от умения управлять вниманием.
Закон 5. Репутация — основа власти — подчёркивает важность общественного образа как ключевого ресурса влияния.
Книга известна как культовый бестселлер New York Times и получила широкое обсуждение в культуре и медиа как руководство по власти и влиянию.
II. Исторические источники и материалы о Борисах
1. Борис Годунов
Летописные источники XVII в. и хроники того периода — основной материал для реконструкции событий, связанных с восхождением Годунова на престол и Смутным временем.
Пушкин, А. С. Борис Годунов — художественная драма, отражающая восприятие личности и власти Годунова в культуре и литературе русской истории.
Исторические романы и исследования XX в. тоже дают представление о культурном восприятии фигуры Годунова.
2. Борис Ельцин
Архивные президентские речи и документы 1991–1999 гг. — официальные тексты, содержащие публичные заявления, программы реформ и политические платформы Ельцина.
Коржаков, А. Борис Ельцин: от рассвета до заката — мемуары, описывающие внутренние политические процессы и особенности власти при Ельцине.
Публикации и интервью Ельцина тех лет, включённые в официальные публикации, дают материал для анализа образа власти.
3. Борис Немцов
Биографические и общественно‑политические материалы — интервью, выступления, статьи и мемуары Немцова, отражающие его позицию, взгляды и публичный образ.
4. Борис Березовский
Публикуемые интервью, мемуары и документальные материалы о деятельности Березовского в 1990‑е годы — источники для понимания закулисного влияния и его роли в политике.
III. Первичные источники по культуре власти и символике
Исторические летописи и хроники Смутного времени — материал для анализа восприятия сакральной власти в эпоху Бориса Годунова.
Государственные документы РФ 1990‑х — тексты законов, реформ, указов, отражающие формальную легитимность власти после распада СССР.
IV. Дополнительные первоисточники (архивные и подстрочные материалы)
Социальные опросы и медийные репрезентации власти — как народное сознание отражало власть Годунова, Ельцина и Немцова.
Газетные статьи и стенограммы выступлений — материал для анализа образа власти в современном общественном дискурсе.
V. Ключевые документы и тексты для анализа мифа власти
Аналитические документы о Великом голоде 1601–1603 гг. — фон для осмысления восприятия власти как божьего наказания.
Материалы и публикации о самозванцах XVII в. — для понимания культурного контекста легитимности власти.
Пресса и источники о политических кризисах 1990‑х — источник понимания восприятия рационального управления в современной России.
Глава исследует, почему рациональные, компетентные и стратегически мыслящие лидеры терпят поражение в России: Годунов оказался чужим для народа из-за утраты сакрального слоя, Ельцин — из-за хаоса и разрушения мифологического образа, Немцов — из-за своей нормальности и открытости, Березовский — из-за слишком явного раскрытия механизма закулисной власти.
В работе систематизированы нарушения и соблюдения законов власти для каждого Бориса, выявлен общий феномен «несакрального лидера», и поставлен философский вопрос: возможно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации и мифа?
Глава не только исторический анализ, но и модель, показывающая повторяющийся культурный код власти в России. Она задаёт читателю ключевой вопрос будущего: сможет ли появиться новый Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и стратегию, и избежать судьбы своих предшественников?
I. Вводная ремарка автора
Россия — страна парадоксов. Здесь рациональность и здравый смысл постоянно сталкиваются с сакральной структурой власти, где решения оцениваются не по эффективности, а по символической значимости, по мифу, по тому, как личность вписывается в ожидания судьбы и предопределения. С самого Годунова и до наших дней мы наблюдаем странное повторение: лидеры, обладающие талантом, ясным умом и стратегическим видением, сталкиваются с невидимым барьером — культурным кодом, который требует не просто управления, а участия в ритуале сакральной легитимности.
Моя цель в этой главе — проверить судьбы всех Борисов России через призму универсальных законов власти, сформулированных Робертом Грином. Эти законы, выстроенные как универсальная механика власти, позволяют увидеть, где рациональный лидер сталкивается с культурной и психологической структурой власти, почему его действия кажутся логичными и справедливыми, но оказываются неэффективными или разрушительными.
Итак, главный вопрос, с которым мы вступаем в этот анализ: почему рациональные, компетентные Борисы терпят поражение? Почему Годунов, умный и дальновидный реформатор, не смог избежать трагедии Великого голода и сомнений в легитимности? Почему Ельцин, обладая народной поддержкой и формальной властью, не сумел превратить президентство в сакральный образ лидера? Почему Немцов, казавшийся воплощением рационального и открытого политического наследника, был устранён прежде, чем успел реализовать свой потенциал? И, наконец, почему Березовский, мастер закулисной игры, проиграл в момент, когда власть стала слишком публичной и прозрачной?
Эта глава — своего рода эксперимент мысли: мы ставим все фигуры Борисов под объектив Грина, чтобы вычленить закономерности их поражений и, возможно, обозначить путь для будущего несакрального лидера, который сможет избежать повторения трагической схемы. История Борисов в этом ключе перестает быть просто хроникой личности; она превращается в модель, в которой можно проследить взаимодействие рационального управления и культурного мифа, и попытаться понять, возможно ли в России править без сакрального ореола, без мистики и судьбы, полагаясь исключительно на компетентность, расчёт и стратегическое мышление.
II. Диалог между Абдуллаевым и Робертом Грином
Абдуллаев: Роберт, начнём с Бориса Годунова. Первый «неприродный» царь России. Он пришёл к власти не по родовой линии, а благодаря таланту, политической хватке и, скажем так, случайной конъюнктуре. Он реформировал страну, утвердил патриаршество, строил города, пытался ввести европейский вектор в государственное управление. Рациональность, расчёт, дальновидность — всё это было у него в руках. Но мы знаем, чем всё закончилось. Почему, с вашей точки зрения, такой компетентный и просвещённый правитель потерпел трагедию?
Грин: Вы говорите о рациональности, но власть — это не только рациональность. Власть — это театр, символ и восприятие. Даже если действия Годунова были логичны и полезны, он нарушил несколько фундаментальных законов, которые делают правителя неприкосновенным.
Абдуллаев: Какие именно законы?
Грин: Начнём с Закона 1: Никогда не затмевай господина. Исторически, Борис фактически затмил династию Рюриковичей. Он был сильнее, умнее, более дальновиден, чем его предшественники. Для людей того времени это выглядело как узурпация — и народ, и элиты начали подозревать: «Не тот ли человек стоит за смертью царевича Дмитрия?»
Абдуллаев: То есть даже невиновность была бессильна?
Грин: Именно. Власть живёт в восприятии. Закон 5: Репутация — основа власти. История и миф важнее реального правосудия. Подозрение в убийстве разрушило репутацию Годунова. Народ помнил слухи, и миф о «каре небесной» превратил голод в символ наказания за «узурпацию».
Абдуллаев: И этот миф действительно сильнее рациональности?
Грин: Абсолютно. Закон 27: Играй на потребности людей верить. Людям нужен объект веры. Годунов управлял через расчёт и реформы, а не через магию и судьбу. Народ хотел видеть царя как посредника между небом и землёй, а не как рационального менеджера.
Абдуллаев: То есть его трагедия — это не ошибка администратора, а культурная несовместимость с русской властью?
Грин: Да. Он нарушил баланс между компетентностью и сакральностью. Ваша логика говорит: «Я делаю всё разумно, улучшаю жизнь страны, создаю институты», а культура власти говорит: «Ты чужой, если не даёшь народу миф». И любое несоответствие воспринимается как угроза.
Абдуллаев: Можно ли сказать, что Годунов создал архетип несакрального лидера — человека, который умеет управлять, но не может быть принят как «свой» в глазах истории и народа?
Грин: Именно так. И каждый следующий «Борис» сталкивается с тем же испытанием: разум и расчёт не спасают там, где миф и символ — это валюта власти.
Абдуллаев: Значит, первый урок Грина для России XVII века: даже самая тщательная рациональная стратегия власти бесполезна, если она не согласована с культурным кодом сакральности.
Грин: Точно. И именно этот урок повторяется в XIX, XX и XXI веках, когда рациональные, компетентные лидеры становятся «чужими», даже если народ формально их поддерживает.
Борис Ельцин — власть без сакрального символа
Абдуллаев: Роберт, давайте переместимся на 1990-е годы. Борис Ельцин — новый «Борис», пришедший к власти уже через формальные механизмы: выборы, парламентские процедуры, конституцию. Он разрушил советскую империю, открыл страну миру, но при этом оказался в хаосе — экономическом, политическом, символическом. Как вы бы оценили его с точки зрения своих законов власти?
Грин: Ельцин — интересный случай, потому что у него была формальная легитимность, но не было сакральной силы, мифа, который бы делал его власть неприкосновенной. Это сразу ставит его в уязвимое положение.
Абдуллаев: Можете пояснить?
Грин: Конечно. Закон 6: Привлекай внимание любой ценой — но управляй им. Ельцин привлёк внимание, стал медийной фигурой, символом свободы, демократических перемен, но он не контролировал образ полностью. В глазах общества и элит он выглядел то героем, то сумасбродным импровизатором. Это подрывает доверие к любому лидерству.
Абдуллаев: То есть формальная легитимность через выборы не защищает от культурного восприятия?
Грин: Именно. И добавим Закон 3: Скрывай свои намерения. Ельцин был слишком открытым, импровизационным. Каждый его поступок мгновенно становился публичным — и это делало его уязвимым. Власть требует стратегической непредсказуемости.
Абдуллаев: Как насчёт символов и ритуалов власти?
Грин: Закон 34: Веди себя как король, чтобы им стать. Ельцин не создавал сакрального трона. Он был президентом с точки зрения закона, но не «царём» в культурной или мифологической логике. Россия, как и в XVII веке, требовала символического лидера, посредника между прошлым, настоящим и судьбой страны. Без этого даже законная власть уязвима.
Абдуллаев: Экономический кризис 1990-х — дефолт, инфляция, бедность — можно ли сравнить с «великим голодом» Годунова?
Грин: Абсолютно. Народ воспринимает кризис как карту судьбы, как испытание лидера. И если символической связи нет, любой провал воспринимается как личная слабость, а не как следствие объективных факторов.
Абдуллаев: То есть Ельцин, как и Годунов, оказался лидером, которому позволили взойти на трон, но не позволили стать «царём» в полном смысле?
Грин: Да. Он управлял рационально, иногда мастерски, но традиционный код восприятия власти в России требовал мифа и сакрального символа, а его не было. И это делает любого рационального реформатора уязвимым.
Абдуллаев: Получается, урок здесь тот же, что и для Годунова: власть без мифа обречена на постоянное испытание, а народ и элиты воспринимают рационального лидера как «чужого»?
Грин: Именно так. И именно поэтому история России повторяет эти шаблоны: рациональные Борисы сталкиваются с культурным кодом, который формально можно игнорировать, но невозможно обойти.
Борис Немцов — несостоявшийся реформатор
Абдуллаев: Роберт, перейдём к Борису Немцову. Молодой, энергичный, рациональный, публичный политик. Казалось, он — воплощение всего, чего России не хватало: ясность, честность, реформа. Но судьба распорядилась иначе. Почему этот рациональный лидер оказался настолько уязвим?
Грин: Немцов — это классический пример того, как чистая рациональность и прямота становятся смертельно опасными в контексте власти, где сакральность превыше всего. Он нарушил почти все ключевые законы, которые делают лидера неприкосновенным.
Абдуллаев: Какие законы вы имеете в виду?
Грин: Прежде всего, Закон 4: Говори меньше, чем нужно. Немцов говорил открыто, ясно, много — он не скрывал своих намерений и не играл в интригу. В традиционном восприятии власти это делает его легко читаемым и, значит, уязвимым.
Абдуллаев: То есть прямота была опаснее, чем молчание или хитрость?
Грин: Да. Власть требует мифологического слоя, который позволяет управлять вниманием и ожиданиями. Прямота и рациональность разрушают иллюзию, а люди и элиты в России готовы верить не в прозрачность, а в судьбу, предначертанную символическим лидером.
Абдуллаев: Как насчёт его «чуждости» — немецкого кода, который мы обсуждали ранее?
Грин: Это интересно. Слово «немец» в русском культурном коде означает «не свой», «чужой», «немой для нас». Немцов был слишком «чужим» по образу, слишком рациональным, слишком европейски ориентированным.
Закон 21: Играй дурака, чтобы поймать дурака. Он играл слишком открыто и слишком умно, не притворяясь и не маскируясь под ожидания общества. В результате — повышенная уязвимость.
Абдуллаев: То есть он стал опасен не из-за радикальных действий, а из-за своей нормальности?
Грин: Именно. Закон 38: Думай как хочешь, но веди себя как все — Немцов не подстраивался под сакральный код власти. Его рациональная, прозрачная политика казалась угрозой привычной системе, и культура власти реагирует на такую угрозу крайне жёстко.
Абдуллаев: Получается, Немцов символизировал не альтернативу власти как таковой, а опасное напоминание о возможной рациональной России.
Грин: Да. Он был проектом будущего, который существовал на виду, но без сакрального слоя. Любое публичное проявление альтернативной рациональной силы в России несёт риск изгнания или устранения.
Абдуллаев: Так, если Годунов был «чужим» из-за узурпации, Ельцин — из-за хаоса и потери сакрального символа, то Немцов был «чужим» из-за ясности и нормальности?
Грин: Верно. Разные причины, один феномен: рациональный, компетентный лидер оказывается опасным для традиционной культуры власти. И трагедия Немцова — закономерный результат культурного кода, в котором он существовал.
Борис Березовский — власть из тени
Абдуллаев: Роберт, теперь давайте обсудим Бориса Березовского. В отличие от предыдущих Борисов, он никогда не садился на «трон», но влияния на политику России добился огромного. Он мастерски управлял закулисной игрой, был тем самым «серым кардиналом» эпохи Ельцина и переходного периода 1990-х. Как с точки зрения ваших законов власти можно объяснить его успех и последующее изгнание?
Грин: Березовский — почти идеальный ученик моих законов. Он соблюдал множество правил: Закон 3: Скрывай свои намерения, Закон 7: Заставляй других работать на себя, Закон 15: Полностью сокруши врага (в меру своих возможностей), Закон 24: Играй роль идеального придворного.
Абдуллаев: То есть он умел манипулировать механизмами власти без официального мандата?
Грин: Да, он управлял из тени, оставаясь практически недосягаемым. Но есть важная деталь: власть, особенно в России, требует священной тайны. И здесь Березовский нарушил главный закон: не показывай секрет власти слишком явно. Он слишком открыто демонстрировал, как устроена закулисная власть, кто и как принимает решения.
Абдуллаев: Это и стало причиной его поражения?
Грин: Именно. Любой лидер или закулисный игрок, который слишком явно раскрывает механизм власти, теряет неприкосновенность. Эффект был двойной: он стал видимым, а значит — уязвимым, и одновременно демонстрировал миру, что власть можно контролировать без мифа и сакрального символа.
Абдуллаев: В отличие от Годунова, Ельцина и Немцова, он понимал законы власти, но нарушил именно «метазакон» — тайну, сакральность процесса.
Грин: Да. Его стратегия была эффективной в коротком периоде, когда элиты зависели от закулисной игры и хаоса 1990-х. Но когда власть начала стабилизироваться, когда появился новый порядок, его уязвимость стала смертельной. Эмиграция и последующая смерть — это не просто биографические факты, это символическое изгнание фигуры, которая слишком ясно показала устройство власти.
Абдуллаев: Получается, Березовский — это пример «чуждости» другого типа. Если Немцов был чужд культурой рациональности, то Березовский был чужд культурой сакральной тайны?
Грин: Верно. Две формы чуждости: Немцов — открытость и ясность, Березовский — прозрачность закулисного управления. Обе формы опасны для тех, кто живёт в культуре власти, где миф и символ важнее рациональности.
Абдуллаев: То есть он сыграл почти идеальную «грин‑партию», но слишком рано обнажил карту.
Грин: Точно. Его история учит: в управлении важно не только действовать правильно, но и сохранять сакральный слой — ту тайну, которая делает власть неприкосновенной.
III. Обобщение и философская модель
Абдуллаев: Если мы оглянемся на всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — мы видим странную повторяющуюся схему. Разные эпохи, разные обстоятельства, разные механизмы власти, но одна и та же проблема: они пытались управлять разумом, а не мифом.
Годунов создал государственные институты, укрепил патриаршество, строил города, пытался приблизить Россию к Европе. Но народ и элиты воспринимали его как чужого, потому что рациональная власть без сакрального символа была для них неприемлема. Ельцин пришёл через выборы, разрушил старую империю, но не смог занять культурный трон — хаос и экономические кризисы превратились в «великий голод» нового времени. Немцов был ярким, рациональным, публичным — слишком «человеческим» для системы, которая жаждет мифа. Березовский, хотя и понимал законы власти, слишком явно показал механизм, разрушив сакральный слой тайны, который делает власть неприкосновенной.
Грин: Именно. Власть — это не только механика управления, но и театр восприятия. Людям нужен миф, культ, символ. Любая рациональная система, какой бы блестящей она ни была, сталкивается с культурной и психологической структурой власти. Если нарушить этот баланс — проиграешь, даже если формально всё правильно.
Абдуллаев: Мы можем обозначить общую формулу: любая рациональная попытка управлять без мифа воспринимается как угроза, чуждость или узурпация. И это повторяется на протяжении всей русской истории.
Если свести это в таблицу нарушений и соблюдений законов Грина, получаем:
Борис
Нарушенные законы
Соблюденные законы
Итог
Борис Годунов
Закон 1, Закон 5, Закон 27
—
Лидер рациональный, но «чужой», травма несакральной власти
Борис Ельцин
Закон 3, Закон 6, Закон 34
—
Лидер легитимный формально, но лишён мифа, уязвим к хаосу и восприятию
Борис Немцов
Закон 4, Закон 21, Закон 38
—
Лидер ясный, рациональный, но слишком «чужой», угроза системе
Борис Березовский
Закон 1, Закон 34 (нарушен), др.
Законы 3, 7, 15, 24
Лидер из тени, соблюдает правила, но слишком раскрывает тайну, уязвим при стабилизации
Абдуллаев: Философский вывод: трагедия Борисов — это не трагедия отдельных людей, а трагедия культурного типа власти. Россия повторяет один и тот же эксперимент: рациональный, компетентный лидер сталкивается с культурным кодом, который требует сакрального символа. И этот код сильнее институций, формальных законов и здравого смысла.
Грин: И это урок для любого, кто хочет управлять в России или любой стране с мощным культурным мифом: ум и стратегия важны, но без сакрального слоя вы неизбежно станете чужим, а значит, уязвимым.
Абдуллаев: Главный вопрос остаётся открытым: может ли когда-нибудь появиться Борис, который объединит рациональность и сакральность, миф и разум, и сможет править без трагической судьбы своих предшественников? Это — тема следующей главы и тени будущего Бориса.
Систематизация законов и феномен «несакрального лидера»
Чтобы наглядно увидеть закономерности поражений Борисов, полезно структурировать их через призму законов власти Роберта Грина. Ниже приведена таблица нарушенных и соблюдённых законов для каждого Бориса, с кратким итоговым комментарием:
Борис
Нарушенные законы
Соблюдённые законы
Итоговый комментарий
Борис Годунов
Закон 1 (не затмевать господина), Закон 5 (репутация), Закон 27 (играй на вере людей)
—
Компетентный реформатор, но «чужой» для народа; рациональная власть столкнулась с сакральным кодом.
Борис Ельцин
Закон 3 (скрывай намерения), Закон 6 (управляй вниманием), Закон 34 (веди себя как король)
—
Формально легитимный, но лишён мифа; хаос 1990-х усилил культурную уязвимость.
Борис Немцов
Закон 4 (говори меньше, чем нужно), Закон 21 (играй дурака), Закон 38 (думай как хочешь, но веди себя как все)
—
Рациональный, публичный, ясный; слишком «чужой», угроза привычной власти.
Борис Березовский
Закон 1 (не затмевать господина), Закон 34 (веди себя как король — нарушен)
Законы 3, 7, 15, 24
Власть из тени, мастер закулисной игры; показал механизм власти слишком явно, что привело к изгнанию и смерти.
Феномен «несакрального лидера»
Объединяющим феноменом всех этих фигур становится «несакральный лидер»: человек, обладающий компетенцией, стратегическим видением, реформаторскими способностями, но не способный включиться в мифологическую, сакральную структуру власти, которая исторически формировалась в России.
Несакральный лидер воспринимается как чужой — даже если формально легитимен.
Любое рациональное действие, прозрачная политика, честность и рациональное реформаторство могут быть интерпретированы как угроза или узурпация, если нет мифа или символического посредничества между лидером и народом.
Патологическая прозрачность, прямота и рациональность в России могут стать оружием против самого лидера.
Философский вопрос
Итак, главный вопрос, который возникает на основе анализа Борисов и законов Грина:
Можно ли быть эффективным лидером в России без сакральной легитимации, без мифа и символической магии?
История показывает, что формальная власть, рациональное управление и компетентность не достаточно, если они не подкреплены культурным кодом, мифологией и символами. И именно это делает каждого «Бориса» уязвимым: народ, элиты и история требуют сакрального слоя, а его отсутствие становится роковой слабостью.
Эта мысль открывает дверь для следующего шага: размышлений о тени будущего Бориса — лидера, который может появиться, но чья судьба зависит от того, сможет ли он сочетать рациональность и сакральность, разум и миф, ответственность и символику власти.
IV. Заключение главы
Подводя итог проведённого анализа, можно сказать, что судьбы всех Борисов — Годунова, Ельцина, Немцова и Березовского — объединяет один фундаментальный принцип: рациональность и компетентность в России постоянно сталкиваются с культурным кодом сакральной власти. Исторический контекст и личные таланты каждого из Борисов были различны, но все они нарушали одни и те же правила невидимого театра власти — миф, символ, сакральный слой.
Годунов проиграл, потому что рациональные реформы и европейский вектор не могли перевесить подозрения в убийстве царевича и страх народа перед «чужим» правителем. Ельцин обладал формальной легитимностью, но хаос и потеря контроля над образом лишили его сакрального символа. Немцов был слишком ясным и нормальным, чтобы быть принятой фигурой, а Березовский, действуя из тени, нарушил главный закон — слишком открыто показал устройство власти.
Таблица законов Грина, о которой мы говорили, систематизирует эти повторяющиеся ошибки: каждый Борис проиграл не по случайности, а по закономерности культурного кода власти. Это позволяет говорить о феномене «несакрального лидера»: лидера компетентного и разумного, но чуждого мифологии, к которой привязано народное восприятие власти.
Именно здесь мы делаем переход к следующей части цикла: тень будущего Бориса. Этот Борис ещё не проявился, но он — возможный «грин‑совместимый» правитель, который сможет объединить рациональность, стратегическое мышление и сакральный миф. Его судьба будет зависеть от того, насколько общество готово принять власть, основанную не на мистике и судьбе, а на ответственности, ясности и рациональном управлении.
Главный урок для читателя остаётся ясным: культура власти в России и миф продолжают испытывать рациональность и компетентность. Любой, кто попытается управлять только разумом, рискует повторить трагедию Борисов. А значит, следующий Борис, если он появится, должен будет найти новый баланс между мифом и стратегией, между сакральным и рациональным, чтобы не стать очередной жертвой исторического эксперимента.
**********
Расширенная библиография первоисточников, для «Борисы против Роберта Грина» и всей части эссе, где анализируются законы власти по Грину в сопоставлении с судьбами исторических и политических Борисов:
I. Основные первоисточники по теме власти и «48 законов власти»
1. Грин, Роберт — «48 законов власти»
Основной источник, на который опирается анализ властных стратегий в эссе. Книга представляет собой систематизацию универсальных стратегий и принципов власти, основанных на исторических примерах и философских концепциях власти (Макиавелли, Сунь Цзы и др.).
Примеры ключевых законов:
Закон 1. Никогда не затмевай господина — заставляет лидера учитывать статус вышестоящих.
Закон 3. Скрывай свои намерения — влияние достигается через скрытность и стратегию.
Закон 4. Всегда говори меньше, чем кажется необходимым — эффективность лидера часто зависит от умения управлять вниманием.
Закон 5. Репутация — основа власти — подчёркивает важность общественного образа как ключевого ресурса влияния.
Книга известна как культовый бестселлер New York Times и получила широкое обсуждение в культуре и медиа как руководство по власти и влиянию.
II. Исторические источники и материалы о Борисах
1. Борис Годунов
Летописные источники XVII в. и хроники того периода — основной материал для реконструкции событий, связанных с восхождением Годунова на престол и Смутным временем.
Пушкин, А. С. Борис Годунов — художественная драма, отражающая восприятие личности и власти Годунова в культуре и литературе русской истории.
Исторические романы и исследования XX в. тоже дают представление о культурном восприятии фигуры Годунова.
2. Борис Ельцин
Архивные президентские речи и документы 1991–1999 гг. — официальные тексты, содержащие публичные заявления, программы реформ и политические платформы Ельцина.
Коржаков, А. Борис Ельцин: от рассвета до заката — мемуары, описывающие внутренние политические процессы и особенности власти при Ельцине.
Публикации и интервью Ельцина тех лет, включённые в официальные публикации, дают материал для анализа образа власти.
3. Борис Немцов
Биографические и общественно‑политические материалы — интервью, выступления, статьи и мемуары Немцова, отражающие его позицию, взгляды и публичный образ.
4. Борис Березовский
Публикуемые интервью, мемуары и документальные материалы о деятельности Березовского в 1990‑е годы — источники для понимания закулисного влияния и его роли в политике.
III. Первичные источники по культуре власти и символике
Исторические летописи и хроники Смутного времени — материал для анализа восприятия сакральной власти в эпоху Бориса Годунова.
Государственные документы РФ 1990‑х — тексты законов, реформ, указов, отражающие формальную легитимность власти после распада СССР.
IV. Дополнительные первоисточники (архивные и подстрочные материалы)
Социальные опросы и медийные репрезентации власти — как народное сознание отражало власть Годунова, Ельцина и Немцова.
Газетные статьи и стенограммы выступлений — материал для анализа образа власти в современном общественном дискурсе.
V. Ключевые документы и тексты для анализа мифа власти
Аналитические документы о Великом голоде 1601–1603 гг. — фон для осмысления восприятия власти как божьего наказания.
Материалы и публикации о самозванцах XVII в. — для понимания культурного контекста легитимности власти.
Пресса и источники о политических кризисах 1990‑х — источник понимания восприятия рационального управления в современной России.
Абдуллаев Джахангир – Талисман
Владимир Семёнович — акула бизнеса. Ему противостоит могущественный враг — Громов. Чтобы выжить, В.С. нужен идеальный щит. Он находит его в лице своего водителя, Игоря, который управляет городом «как своими пятью пальцами».
Игорь — мастер невидимых деталей. Он спасает В.С. от судебных исков, срыва переговоров и нервного истощения, следуя своему таинственному кодексу: «Ум — это не знание цифр, а способность видеть истинную ценность момента.»
Но когда Громов наносит свой удар — предлагая Игорю тройной оклад, — отношения превращаются в смертельную игру. Почему водитель, которому предложили статус и богатство, выбирает Присягу и остается на защите Начальника? И что связывает его «Правило Садовых Роз» с матерью В.С., о которой никто не вспоминает?
Роман-притча о том, как человеческая смекалка противостоит слепой власти, и о цене тайны, которая может разрушить или спасти две жизни.
(Идея романа родилась в долгих ночных беседах с бывшим дальнобойщиком, сторожем Сергеичем, который верит: мудрость всегда «на земле», а не «в облаках кабинета».)
Абдуллаев Джахангир – Мой уровень некомпетентности
Принцип Питера в XXI веке: эссе о законе некомпетентности
Когда Лоуренс Дж. Питер и Рэймонд Халл в 1969 году опубликовали свой труд «Принцип Питера. Иерархология», они, возможно, не предполагали, что создают не просто шутливую теорию, а вечное зеркало любой системы. Прошло более полувека, и их наблюдение — что каждый человек поднимается до уровня своей некомпетентности — стало одним из самых точных диагнозов бюрократического и корпоративного общества. Сегодня этот принцип можно наблюдать повсюду — от министерств и университетов до офисов крупных IT-компаний и шоу-бизнеса. В современном мире иерархия стала не просто структурой, а почти мистической субстанцией, которая живёт по своим законам, поглощая энергию компетентных людей и воспроизводя культ видимости. Принцип Питера объясняет, почему менеджер в корпорации, блестяще писавший код, становится посредственным руководителем, не умеющим вдохновлять команду; почему талантливый учёный, став заведующим кафедрой, превращается в бюрократа; почему в политике на вершине оказываются не лучшие, а наиболее «подходящие». Система вознаграждает не эффективность, а приспособляемость — умение выглядеть, говорить, соответствовать.
Когда Лоуренс Дж. Питер и Рэймонд Халл в 1969 году опубликовали свой труд «Принцип Питера. Иерархология», они, возможно, не предполагали, что создают не просто шутливую теорию, а вечное зеркало любой системы. Прошло более полувека, и их наблюдение — что каждый человек поднимается до уровня своей некомпетентности — стало одним из самых точных диагнозов бюрократического и корпоративного общества. Сегодня этот принцип можно наблюдать повсюду — от министерств и университетов до офисов крупных IT-компаний и шоу-бизнеса. В современном мире иерархия стала не просто структурой, а почти мистической субстанцией, которая живёт по своим законам, поглощая энергию компетентных людей и воспроизводя культ видимости. Принцип Питера объясняет, почему менеджер в корпорации, блестяще писавший код, становится посредственным руководителем, не умеющим вдохновлять команду; почему талантливый учёный, став заведующим кафедрой, превращается в бюрократа; почему в политике на вершине оказываются не лучшие, а наиболее «подходящие». Система вознаграждает не эффективность, а приспособляемость — умение выглядеть, говорить, соответствовать.
Абдуллаев Джахангир – Возвращение Ахтама
Рассказ входит в цикл «Истории, услышанные на берегу» — серию повествований о людях, которых море связало с прошлым и настоящим. Каждый из них несёт в себе два пространства: одно — где они родились, другое — где живут теперь.
«Возвращение Ахтама» — это тихая, почти молитвенная история о человеке, уехавшем из Крыма в Израиль в конце XX века и прожившем там двадцать шесть лет. Ахтам Гасанов — не герой и не изгнанник. Он просто человек, который всю жизнь искал место, где перестанет болеть сердце. За годы он освоил десятки профессий, построил семью, вырастил сына — Моисея, солдата израильской армии. Но, несмотря на всё, в его снах по-прежнему звучали голоса матери Зарифы и сестёр — Гузэль и Айнуры.
Рассказ — о возвращении, которое не измеряется километрами. Ахтам приезжает в Крым не за вещами, а за самим собой. Он ищет ту точку, где прошлое и настоящее сливаются, чтобы перестать спорить, что из них настоящее.
В этой истории нет громких событий, только дыхание моря, разговоры на кухне и тишина между словами — но именно в ней живёт подлинная человеческая боль и любовь.
Из цикла «Истории, услышанные на берегу»
Авторская подпись: Джахангир Абдуллаев
Эпиграф к рассказу «Возвращение Ахтама»
«Человек может уехать от земли, но не может уехать от её памяти — она растёт в нём, как дерево, даже в другой почве».
— Дж. А.
«Возвращение Ахтама» — это тихая, почти молитвенная история о человеке, уехавшем из Крыма в Израиль в конце XX века и прожившем там двадцать шесть лет. Ахтам Гасанов — не герой и не изгнанник. Он просто человек, который всю жизнь искал место, где перестанет болеть сердце. За годы он освоил десятки профессий, построил семью, вырастил сына — Моисея, солдата израильской армии. Но, несмотря на всё, в его снах по-прежнему звучали голоса матери Зарифы и сестёр — Гузэль и Айнуры.
Рассказ — о возвращении, которое не измеряется километрами. Ахтам приезжает в Крым не за вещами, а за самим собой. Он ищет ту точку, где прошлое и настоящее сливаются, чтобы перестать спорить, что из них настоящее.
В этой истории нет громких событий, только дыхание моря, разговоры на кухне и тишина между словами — но именно в ней живёт подлинная человеческая боль и любовь.
Из цикла «Истории, услышанные на берегу»
Авторская подпись: Джахангир Абдуллаев
Эпиграф к рассказу «Возвращение Ахтама»
«Человек может уехать от земли, но не может уехать от её памяти — она растёт в нём, как дерево, даже в другой почве».
— Дж. А.
Абдуллаев Джахангир – Парадокс Артура Эрнеста. Книга 1
Что, если за спасение мира придётся заплатить… собственным существованием?
Артур Эрнест обладает даром, который оказывается проклятием: он видит будущее. Однажды он использует его, чтобы изменить историю и спасти президента Кеннеди, но этот поступок создаёт трещину в ткани реальности. И эта трещина начинает поглощать единственное, что ему дорого, — его возлюбленную Мирру, стирая её воспоминания и само её бытие.
Чтобы спасти её, Артур решается на отчаянный шаг — стереть самого себя из времени, уничтожить парадокс. Но можно ли бесследно исчезнуть из вселенной, если в ней остаётся эхо твоей любви?
«Парадокс Артура Эрнеста» — это фантастический триллер о любви, которая борется с самим временем, и о фантомной боли по реальности, которой, возможно, никогда и не было. Это история о том, что остаётся от человека, когда у него отнимают всё, кроме способности любить.
Артур Эрнест обладает даром, который оказывается проклятием: он видит будущее. Однажды он использует его, чтобы изменить историю и спасти президента Кеннеди, но этот поступок создаёт трещину в ткани реальности. И эта трещина начинает поглощать единственное, что ему дорого, — его возлюбленную Мирру, стирая её воспоминания и само её бытие.
Чтобы спасти её, Артур решается на отчаянный шаг — стереть самого себя из времени, уничтожить парадокс. Но можно ли бесследно исчезнуть из вселенной, если в ней остаётся эхо твоей любви?
«Парадокс Артура Эрнеста» — это фантастический триллер о любви, которая борется с самим временем, и о фантомной боли по реальности, которой, возможно, никогда и не было. Это история о том, что остаётся от человека, когда у него отнимают всё, кроме способности любить.