Бесплатные Аудиокниги от автора "Чехов Антон" на Audiobukva.ru, страница 71

Любите по-настоящему своих домашних питомцев и заботьтесь о них. Делайте все, чтобы не терять их. Ну, а коли случится потерять, — бывает и такое! — приложите все усилия, чтобы найти потерянное. Хоть мы и не несем юридической ответственности за наших братьев меньших — за тех, кто от нас зависит, все же, моральный долг остается за каждым из нас. Как сказал один французский летчик, мы ответственны за тех, кого мы приручили.

Повесть А. П. Чехова «В овраге» впервые напечатана в 1900 году в журнале «Жизнь» № 1 с подписью Антон Чехов, включалась в собрание сочинений писателя, издаваемое А. Ф. Марксом в приложение к журналу «Нива» за 1903 год. Для собрания сочинений А. Ф. Маркса автор перерабатывал журнальный вариант повести не менее четырех раз.
При жизни Чехова повесть была переведена на немецкий и французский языки.
Повесть произвела впечатление на Л. Н. Толстого. В 1900 году он писал: «Как хорош рассказ Чехова в „Жизни“. Я был очень рад ему».
Критик Лазаревский отмечал: «Сегодня получил „Жизнь“. Ваше „В овраге“ вещь страшная. Такая, как „Власть тьмы“ Толстого. Когда я прочел, как на маленького Никифора брызнули кипятком, я взволновался так, что читать оставил и дочитал уже потом. Эта вещь еще выше „Мужиков“». А. И. Богданович относил повесть к «самому видному» произведению 1900-го года.
А. Ф. Кони признавался писателю: «Нужно ли говорить Вам, что я читал и перечитывал „В овраге“ с восхищением. Мне кажется, что это лучше всего, что Вы написали, — что это — одно из глубочайших произведений русской литературы». Современные писателю критики единодушно отмечали повесть, как выдающимся явление беллетристики. Критические материалы о повести писали: И. Игнатов, А. М. Скабичевский, А. А. Измайлов, Р. И. Сементковский, П. О. Морозов и др.
Литературный критик Альбов В. П. пишет, что «по глубине мысли и тонкости рисунка — это лучшее из всего, что написано Чеховым». По мнению критика, «В овраге» — проявление новой философии, которую открыл для себя Чехов

Рассказ отличает необычайно тревожный и глубокий интерес к общественным проблемам времени, интерес, который отныне будет звучать в творчестве Чехова неизменно.

15 сентября 1888 г. Чехов сообщает А. Н. Плещееву, что пишет рассказ «помаленьку, и выходит он… сердитый», а 30 сентября, что рассказ окончен: «вышел немножко длинный… немножко скучный, пожизненный и, представьте, с «направлением». Отправляя «Именины» в редакцию, Чехов опасался, как бы их смысл не был искажен чужой правкой: «…я просил не вычеркивать в моем рассказе ни одной строки. Эта моя просьба имеет в основании не упрямство и не каприз, а страх, чтобы через помарки мой рассказ не получил той окраски, какой я всегда боялся», — это он пишет Плещееву 4 октября и в тот же день вдогонку посылает еще одно письмо, в котором поясняет суть рассказа и одновременно выявляет свою общественную позицию: «Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист… Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах… Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Мое святое святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались».

6 октября Плещеев пишет Чехову подробный отзыв о рассказе. Засвидетельствовав «знание жизни и большую наблюдательность», он в то же время замечает, что не увидел в «Именинах» «направления»: «В принципиальном отношении тут нет ничего ни против либерализма, ни против консерватизма…» Плещееву не понравилось также насмешливое изображение «человека 60-х годов» и «украинофила», он обратил внимание на психологическую неубедительность образа Петра Дмитриевича в сцене с доктором (впоследствии снятой), нашел скучноватой середину рассказа, отметил явные подражания Толстому: «разговор Ольги Мих. с бабами о родах и та подробность, что затылок мужа вдруг бросился ей в глаза, — отзывается подражанием «Анне Карениной», где Долли также разговаривает в подобном положении с бабами и где Анна вдруг замечает уродливые уши у мужа» (6 октября — «Слово», с. 256–258).

Отстаивая свою позицию, Чехов спрашивал Плещеева 9 октября: «Неужели и в последнем рассказе не видно «направления»? Вы как-то говорили мне, что в моих рассказах отсутствует протестующий элемент, что в них нет симпатий и антипатий… Но разве в рассказе от начала до конца я не протестую против лжи? Разве ото не направление?» Подтвердил он и свои симпатии к Ольге Михайловне, «либеральной и бывшей на курсах», к земству, к суду присяжных. Объяснил и отношение к «украинофилу»: тем, что «имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки». И — к «человеку 60-х годов», этой «полинявшей недеятельной бездарности, узурпирующей 60-е годы»: «Шестидесятые годы — это святое время, и позволять глупым сусликам узурпировать его — значит опошлять его». (Впоследствии подробные характеристики «украинофила» и «человека 60-х годов» при большой переработке были сняты, очевидно, как затруднявшие развитие действия.) Относительно подражания Толстому Чехов согласился с Плещеевым: «Вы правы, что разговор с беременной бабой смахивает на нечто толстовское. Я припоминаю. Но разговор этот не имеет значения; я вставил его клином только для того, чтобы у меня выкидыш не вышел ex abrupto[1]. Я врач и посему, чтобы не осрамиться, должен мотивировать в рассказах медицинские случаи. И насчет затылка Вы правы. Я это чувствовал, когда писал, но отказаться от затылка, который я наблюдал, не хватило мужества: жалко было».

[1] внезапно (лат.).

Тема театральной жизни, вернее, театрального закулисья, ее комичность, в произведениях Чехова меня как-то особенно волнует и трогает. Отражена эта тема в десятках чеховских рассказах, например, «Антрепренёр под диваном», разумеется, «Барон», «Средство от запоя», «Два скандала», «Жены артистов», даже «Сапоги» и «Драма» (рассказ «Драма» у меня звучит как «Драма, или участь графоманки»), а также еще несколько рассказов, которые я еще не разместил в виде аудиокниг, а именно, «Он и она», «Месть» и «Трагик».

Поговорим о Бароне, вернее о театральном суфлере по прозвищу Барон… Ха-ха-ха, надо же Барон!

Этот самый Барон стар и неказист: «Его шея дает с позвоночником тупой угол, который скоро станет прямым. У него большая угловатая голова, кислые глаза, нос шишкой и лиловатый подбородок. По всему лицу его разлита слабая синюха, вероятно, потому, что спирт стоит в том шкафу, который редко запирается бутафором. Впрочем, кроме казенного спирта, Барон употребляет иногда и шампанское, которое можно найти очень часто в уборных, на донышках бутылок и стаканов. Его щеки и мешочки под глазами висят и дрожат, как тряпочки, повешенные для просушки». Ха-ха-ха, ай да Чехов, ай да с**** сын, как же комично он описывает старых дурней, что, как говорится, ржу-не-могу! Если бы не чеховские описания внешности людей, да вся комичность ситуаций, вряд ли бы его можно было бы читать! Далее: «На лысине зеленоватый налет от зеленой подкладки ушастой меховой шапки, которую Барон, когда не носит на голове, вешает на испортившийся газовый рожок за третьей кулисой. Голос его дребезжит, как треснувшая кастрюля». Офигеть, как Чехов описал голос Барона — «дребезжит, как треснувшая кастрюля»! Хе-хе!

Мысленно я спрашиваю Антона Палыча: «Любите ли вы театр?» и слышу в ответ: «Люблю ли я театр?! Нет, я не люблю театр… я его обожаю! Обожаю запах кулис, пудры, помады и духов, очарование инженю и коварство примадонн, глупость трагиков и наивность комиков, лукавство простаков и хамство героев- любовников, тупость суфлеров и жадность антрепренеров, обаяние комических старух и прелесть травести… все их вредные и милые привычки, шалости и вечную игру. Нет, я не люблю театр, я его обожаю!..»

Ну, а сейчас, желаю тебе, мой дорогой слушатель, который также, как и я, неравнодушен к чеховским рассказам, приятного и веселого прослушивания рассказа «Барон»! Ха-ха-ха...

«А она говорит: оставьте сцену!
Понимаешь?
Она могла любить актера,
но быть его женою – никогда!
Помню, в тот день играл я…
Роль была подлая, шутовская…
Я играл, а у самого в душе
кошки и змеи…
Сцены не бросил, нет,
но тогда уже глаза открылись!..
Понял я, что я раб, игрушка
чужой праздности, что никакого
святого искусства нет,
что всё бред и обман.
Понял я публику!
С тех пор не верил я ни аплодисментам,
ни венкам, ни восторгам!
Да, брат! Он аплодирует мне,
покупает за целковый мою фотографию,
но, тем не менее, я чужд для него,
я для него грязь, почти кокотка!
Он тщеславия ради ищет знакомства со мной,
но не унизит себя до того,
чтоб отдать мне в жены свою сестру, дочь!
Не верю я ему, ненавижу, и он мне чужд!»