Аудиокниги в Исполнении "Абдуллаев Джахангир": Очарование Слов и Искусства Голоса, страница 41

Основатели древнейшей цивилизации на земле — кто они? Это — айну, некогда великий народ, населявший низовья Амура, Камчатку, побережье Охотского и Японского морей, Сахалин, Курилы и Японские острова. В те далекие, седые времена Европа была покрыта километровым ледяным панцирем, а уровень мирового океана был метров на шестьсот ниже нынешнего. Естественно, плодородные, обширные земли Охотии и Ниппониды еще не были покрыты водой и бурлили неведомыми зверями и людьми. Берингова пролива вовсе не существовало и древние люди по суше проникали на американский континент. Японские острова, Сахалин и Курилы представляли собой единый огромный архипелаг, населенный воинственными айнами, так похожими на нынешних русских мужиков, а также великанами, построившими в столь далекие времена на берегу Японии циклопический город, ныне скрытый под водой и гигантские пирамиды.
Какой надо было обладать технологической мощью, чтобы построить в эпоху неолита подобное?! А древнейшие статуэтки людей в скафандрах, это ли не чудо? А кости и бивни мамонтов, шерстистых носорогов и других зверей ледниковой эпохи на островах Охотского моря, вперемежку с костями людей и скелетами великанов?
Нынче айну на территории России осталось всего около сотни, а в Японии — около трех десятков тысяч.
Загадочный, самобытный народ айнк, называющих себя унтара-настоящие люди, несколько тысячелетий вел жестокую борьбу с многочисленными племенами захватчиков, хлынувших нескончаемой рекой на побережье и острова Охотского и Японского морей из Китая и Кореи. В результате яростной борьбы айну были почти истреблены, либо ассимилировались с захватчиками и составили особую военную касту самураев.
Облик первых самураев был скорее европейского типа, чем азиатско-монголоидного. Воинственных айну охотно брали на службу влиятельные люди пришлого народа тэнно (впоследствии японцев). Некоторые потомки айну даже стали сегунами – повелителями пришлых племен. Они имели бородатые лица, круглые глаза и большие носы. Но прошло море струящихся вод времени. Непокорные айну с их загадочной великой культурой эпохи Дземон были повсеместно истреблены.

В ранних произведениях А.П. Чехова дача нередко становится описываемых событий. Как правило «дачный текст» выявляется в коротких рассказах, с характерными чертами анекдота, в которых изображены комические ситуации, нелепые поступки, недостатки или слабости героев.
«Зеленая Коса» (1882) – произведение особенное уже тем, что автор определяет его как «маленький роман», состоящий из двух глав.
Первая глава – вводная – посвящена описанию дачи «Зеленая коса» на берегу Черного моря и её владельцев – княгини Марьи Егоровны Микшадзе и её дочери Оли, а вторая – событиям, произошедшим на этой даче, – одной «из глупых средневековых историй».
Рассказчик – дачник, приезжавший каждое лето по приглашению хозяев, – лицо автобиографическое. Кроме того, как отмечают комментаторы, некоторые персонажи маленького романа (Е.П. Егоров, М.П. Коробов и др.), – реально существующие люди, друзья А.П. Чехова.
Точка зрения рассказчика-поэта обозначена с самого начала.
«Романное мышление» рассказчика выражается в оформлении того, чему он стал очевидцем, в особую форму. События, произошедшие на берегу Черного моря в средневековом замке, становятся основой для написания целого романа.
Его романтическая настроенность, «поэтический» взгляд на мир, позволяет создать живописный пейзаж, становящийся текстом. Дача представляет собой подобие средневекового замка «со своими башенками, шпицами, зазубринами, шестами». Описание её, выполненное в романтическом ключе («смиренная красота, «сад с аллеями, фонтанчиками, оранжереей», «кокетливый ветерок», «ясное небо», включает и персонификацию, и интроспекцию. «Зеленая Коса» в повествовании рассказчика – «прелестная дача», «дивная прелесть», «чудное местечко».
Особый ритм произведения задан дачными сроками: «дачный сезон» начинается с мая и заканчивается в сентябре («Мы ежегодно в мае съезжались на Зелёной Косе», «Мы приезжали и гостили до сентября». Своеобразным обрамлением как дачного сезона, так и «романа», является приглашение княгини и Оли: «Каждый март нас приглашали на Зелёную Косу два письма…».
Незавершенность создается кольцевой композицией, несущей идею цикличности, что предполагает продолжение романа («Вскоре я должен получить два письма», «В мае я еду опять на Зелёную Косу».
Поэтическое восприятие дачи омрачается прозой жизни – строгая и капризная хозяйка-княгиня – «самое серое пятно»; самое светлое воспоминание –её дочь Ольга, без которой «поэзия Зеленой Косы была бы неполной».
В моделировании персонажей преобладает принцип каламбурности. Княгиня предстает раскатывающей на двух своих коньках («Этикет – ее конек. Что она жена князя – это ее другой конек». Её поведение характеризуется как «вечное и ужасное пересаливание». Переносный план этой формулы сводится к этикетности: она «враг ветрености и легкомыслия, любит молчание», считает неприличным улыбаться, любит читать нотации и т.д.
Для рассказчика-поэта Марья Егоровна – «жена не то грузина, не то черкеса-князька». Так работает принцип неточности: подчеркивается несколько ироничное отношение к барыне, для которой знатность – высшая добродетель. Лаконичное описание княгини (в духе авторской афиши к драме), несколько противоречивое, постоянно уточняется по ходу сюжета (не строгая, а капризная; любила нас, но упрекала, терзала и т.д.).
Тем не менее, Зеленая Коса для дачников представляется земным раем, главной особенностью которого является его музыкальность (плеск моря и шепот деревьев, сопрано Ольги, теноры и басы дачников и т.д.).
В знак противостояния «темному началу» – княгине – дачники сколачивают целую банду («Да и издевались же мы над старухой!», состоящую их дачников, захвативших лишние комнаты средневекового замка, и соседей.
Фамилии «бандитов» усиливают игровую атмосферу, царящую на Зеленой Косе: доктор Яковкин, газетчик Мухин (усеченный фразеологизм: «делать из мухи слона»), магистр физики Фивейский (ассоциации с древними математиками, связанными с Фивами). Сам же герой-рассказчик – бывший репетитор Ольги – подчеркивает несерьезность обучения: «научил ее плохо говорить по-немецки и ловить щеглят».
В игровой атмосфере дачи, будучи втянутыми в ритуалы княгини, дачники в борьбе с правилами княгини используют невинные детские шалости: заносили куда-нибудь ее ножницы, забывали, где ее спирт, не умели найти ей наперстка», наказание за которые следует незамедлительно. Комически обыгранные суды с маскарадными действиями («Иногда для потехи кто-нибудь из нас провинится в чем-нибудь и по донесению призывается к старухе» завершались дарованным княгиней помилованием и всеобщим гомерическим хохотом.
В романе своеобразно реализуется проблема «отцов» и «детей»: «Она привыкла к нам, как к детям...», «Кто моложе ее хоть на один год, тот молокосос» – в этих характеристиках княгини проявляется её отношение к младшему поколению. Именно поэтому она считает себя в праве вмешиваться в дела дачников и учить их жизни. Такую же позицию она занимает и в отношении к дочери: «считала Олю дитятей», «ставила ее в угол». Поистине драматической представляется сцена столкновения точек зрения отцов и детей: «Не вам, молокососам, учить меня, старуху. Знаю, что делаю. Вы люди умные, а я дура… С богом, сударики!.. Век вам буду благодарна!». Вечный конфликт отцов и детей обнаруживает противостояние двух поколений, основанное на разнице во взглядах, влиянии новых «идей» на традиционный уклад жизни.
Деление всех окружающих на князей и «не-князей» («выражала нам сожаление, что мы не князья» свидетельствует о важности для неё княжеского титула, о благородности его обладателей, древности рода. Потому даже юмористическая заметка о кавказских князьях в «Стрекозе» столь обидна для княгини («Княгиня встала из-за стола и молча вышла». Дерзость Егорова, посягнувшего на идею рода, расценивается как оскорбление.
Упоминание в начале произведения о сентиментальных романах не случайно: дачный сюжет в «Зеленой Косе» пародирует рыцарские романы.
Князь Чайхидзев (жених), поручик Егорова (рыцарь) и Ольга (Прекрасная Дама) составили любовный треугольник. Описание соискателей руки Оли контрастно.
Чайхидзев – «довольно ограниченный малый», «пучеглазый, узкогрудый», на балу «болезненно улыбался и чувствовал, что неловок», намеревался исполнить священную волю отцов. Поручик Егоров – «красив, удачно острит, много молчит и военный», прежде был любимцем княгини, а теперь ненавистный ей.
В именах персонажей романа соединяется христианская, античная мифология и фольклорные мотивы.
Егор – русская форма греческого имени Георгий, «возделывающий землю», – это одно из имен Зевса.
Как и верховное божество Зевс, княгиня является центральной фигурой, руководящей всеми на «Зеленой Косе». Мария – «Госпожа». В связи с именем княгини возникает фольклорный мотив. Героиня русских сказок – Марья Моревна. Но именно поручик нарушает её планы, влезая в её дела. А потом заглаживает вину, написав длинное письмо. В этой ситуации реализуется другое значение его имени: др.греч. – «хорошо пишущий».
С именем Егор связан и символический план романа, разворачивающийся в сюжете. Евграф Егоров становится Георгием Победоносцем, змееборцем, освобождающим царскую дочь от гибели.
Поручик внешне схож с Георгием, который изображался в виде прекрасного юноши. Змеиные черты содержит описание («затянутый в тесный фрак» как в кожу змеи) и поведение Чайхидзева («хотелось блеснуть хоть чем-нибудь».
Обращает на себя следующее соотношение: фамилия поручика – Егоров, а отчество княгини – Егоровна; в этом – своеобразный знак судьбы, указывающей на родство.
Бал, на котором намечался сговор, превратился в карнавал с переворачиванием полюсов мира. «Верх», т.е. короли (Марья Егоровна и князь Чайхидзев), и «низ» (Егоров и «дачная банда») меняются местами.
Карнавал заканчивается полным развенчанием королей. Заговор дачников удался: «Княгиня выходила из себя и нюхала спирт», «сердилась, стыдилась гостей, жениха», её «разбирало бешенство», а жених-«дуралей» только пожимал плечами.
С одной стороны, проделки «дачной банды» разрушают старые добрые обычаи («Идея двух отцов порвалась у самого исполнения». Но, с другой стороны, сами традиции представлены с точки зрения молодого поколения как «глупые» и «дикие». Помолвка детей совершается по приказу пьяных князей, но с соблюдением всех ритуальных действий: целование, обмен кольцами и т.д., – в этом глупость этой средневековой истории. Напоминанием о воле отцов становится фотокарточка, на которой были сняты будущие супруги, – «мишень для бесчисленного множества острот». Карточка – знак обета Оли: «И это воля папы! – говорила она нам, и говорила с некоторою гордостью, как будто бы совершала какой-нибудь громаднейший подвиг.
Она гордилась тем, что отец унес с собой в могилу ее обещание». Оборот «как будто бы» создает особый художественный эффект: верность данному слову – «подвиг» в глазах Оли и «глупость» в глазах молодежи (эпитет «какой-нибудь», отнесенный к «подвигу», усиливает неоднозначность высказывания и подчеркивает «ложность» не свершенного пока еще поступка).
Княгиня, как настоящая владычица, требует послушания от всех. Её требованиям более всех соответствует Чайхидзев, почтительнейше отвечающий на её письма и относящийся серьезно к игре в пикет. Своих дачников она также желает видеть на балу «послушными и завитыми, как пудели; чтобы не шумели; чтобы в комнатах было благоприлично». Внешнее послушание, однако, не мешает друзьям в осуществлении своих планов. Именно нарушение её запретов приводит к избавлению Оли от Чайхидзева.
Сюжетная история строится на обыгрывании архетипического сюжета и оппозиции живое/мертвое. Розыгрыш Ольги превращается в настоящее театральное представление, в котором каждый играет свою роль. Рассказчик становится проводником, ведущим её в глубину сада как будто в потусторонний мир, в мир мёртвых («я попудрился, чтоб казаться бледным, своротил в сторону галстук и с озабоченным лицом и с всклокоченными волосами подошел к Оле».
Умирающий Егоров нуждается в спасении: «Он умирает… Спасите его, Ольга Андреевна!» – так похищена невеста.
Остальные члены банды способствуют нагнетанию обстановки, пробегая мимо с «озабоченными, испуганными лицами». «Кровь остановилась… – шепнул мне магистр физики так, чтобы услышала Оля». Желаемый эффект достигнут: Оля дрожала со страха, залилась слезами. «Освещенный луною поручик, бледный от перепоя» действительно выглядит как мертвец. Так пародийно реализуется традиционный балладный мотив мертвого жениха.
Но «мистическая» сцена заканчивается счастливо: влюбленные обретают друг друга, а сад становится их укрытием. «Умирающий» от любви Евграф, благодаря проделкам банды, получает то, о чем мечтал, – Олю.
Оля, по словам рассказчика, «пляшет как сама Терпсихора». Эта муза в мифологии – спутница Диониса, бога виноделия и веселья, С Дионисом в романе ассоциируется Егоров: его описанию сопутствует мотив опьянения. Он пьян и от алкоголя («пьян как стелька и спал мертвецки», «бледный от перепоя», пропитан водочным запахом), и от любви и счастья («Мы посмеялись над опьяневшим от счастья Егоровым».
Мотив опьянения связывает персонажей романа. Марье Егоровне сопутствует запах спирта («забывали, где ее спирт», «нюхала спирт»). «Запах спирта» обладает двойной семантикой: он, с одной стороны, действует как опьяняющий, а с другой – как отрезвляющий (резкий запах приводит в чувства). Рассказчик, наслаждающийся благоуханием олеандров, также находится во власти опьянения: ароматный цветок очень ядовит и может вызвать головную боль и головокружение. Зеленая Коса с её садами и оранжереями, свежестью моря предстает неким волшебным пространством, наполненным одурманивающими запахами.
Пародийный мотив мертвого базируется на другом – мотиве подмены жениха: нареченный жених Чайхидзев, оказавшись в неловком положении, вынужден покинуть Зеленую Косу, а ненавистный княгине Егоров добивается её расположения.
Нарушив волю родителей, Ольга совершает поступок, недостойный дочери и невесты князя, чем вызывает гнев матери. Тяжелое дорогое платье, «сшитое специально для встречи жениха» – «тяжелые вериги», олицетворение тяжести обещания. После свидания Оля шла, «приподняв немного платье и показывая свои маленькие башмачки»: «маленькие башмачки» становятся символом скрытых ранее и вырвавшихся наружу чувств.
Несоблюдение традиций, неисполнение воли князя Микшадзе, приводит к расколу между дачниками и княгиней. Вопреки законам гостеприимства, даже не «этикетничая», Марья Егоровна прогоняет дачников: «Выпивайте чай и поезжайте отсюда кружить другие головы. Вам не жить со мной, со старухой...» Но «страшно соскучившаяся» княгиня постепенно сменяет гнев на милость. «Мир склеился сам собой» – ассоциируется с восстановлением разбитой чаши. Прежняя жизнь в «земном раю» возобновляется.

А.Н. Лапова

Что значит до третьих петухов?
Успеть «до третьих петухов» — означает успеть до смерти. Крик петуха знаменует конец раунда, это гонг. Одна из самых известных рабочих записей Шукшина: «Всю жизнь свою рассматриваю, как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость.
Кто отравил Шукшина?
«Оказывается, Сергей Федорович Бондарчук после того, как Василия Шукшина не стало, перестал пить кофе. У Бондарчука была твёрдая версия, что Шукшина именно при помощи кофе отравили.

«До третьих петухов»
Краткое содержание сказки

Как-то в одной библиотеке вечером заговорили-заспорили персонажи русской литературы об Иване-дураке. «Мне стыдно, — сказала Бедная Лиза, — что он находится вместе с нами». — «Мне тоже неловко рядом с ним стоять, — сказал Обломов. — От него портянками воняет». — «Пускай справку достанет, что он умный», — предложила Бедная Лиза. «Где же он достанет?» — возразил Илья Муромец. «У Мудреца. И пусть успеет это сделать до третьих петухов». Долго спорили, и наконец Илья Муромец сказал: «Иди, Ванька. Надо. Вишь, какие они все… ученые. Иди и помни, в огне тебе не гореть, в воде не тонуть… За остальное не ручаюсь». Иван поклонился всем поясным поклоном: «Не поминайте лихом, если пропаду». И пошел. Шел-шел, видит — огонек светится. Стоит избушка на курьих ножках, а вокруг кирпич навален, шифер, пиломатериалы всякие. Вышла на крыльцо Баба Яга: «Кто такой?» «Иван-дурак. Иду за справкой к Мудрецу». — «А ты правда дурак или только простодушный?» — «К чему ты, Баба Яга, клонишь?» — «Да я как тебя увидела, сразу подумала: ох и талантливый парень! Ты строить умеешь?» — «С отцом терема рубил. А тебе зачем?» — «Коттеджик построить хочу. Возьмешься?» — «Некогда мне. За справкой иду». — «А-а, — зловеще протянула Баба Яга, — теперь я поняла, с кем имею дело. Симулянт! Проходимец! Последний раз спрашиваю: будешь строить?» — «Нет». — «В печь его!» — закричала Баба Яга. Четыре стражника сгребли Ивана и в печь затолкали. А тут на дворе зазвенели бубенцы. «Дочка едет, — обрадовалась Баба Яга. — С женихом, Змеем Горынычем». Вошла в избушку дочь, тоже страшная и тоже с усами. «Фу-фу-фу, — сказала она. — Русским духом пахнет». — «А это я Ивана жарю». Дочка заглянула в печь, а оттуда — то ли плач, то ли смех. «Ой, не могу, — стонет Иван. — Не от огня помру — от смеха». — «Чего это ты?» — «Да над усами твоими смеюсь. Как же с мужем жить будешь? Он в темноте и не сообразит, с кем это он — с бабой или мужиком. Разлюбит. А может, осерчав, и голову откусить. Я этих Горынычей знаю». — «А можешь усы вывести?» — «Могу». — «Вылезай». И тут как раз в окна просунулись три головы Горыныча и на Ивана уставились. «Это племянник мой, — объяснила Баба Яга. — Гостит». Горыныч так внимательно и так долго рассматривал Ивана, что тот не выдержал, занервничал: «Ну что? Племянник я, племянник. Тебе же сказали. Или что — гостей жрать будешь? А?!» Головы Горыныча удивились. «По-моему, он хамит», — сказала одна. Вторая, подумав, добавила: «Дурак, а нервный». Третья высказалась вовсе кратко: «Лангет». — «Я счас тебе такой лангет покажу! — взорвался Иван со страха. — Я счас такое устрою! Головы надоело носить?!» — «Нет, ну он же вовсю хамит», — чуть не плача сказала первая голова. «Хватит тянуть», — сказала вторая голова. «Да, хватит тянуть», — дурашливо поддакнул Иван и запел: «Эх брил я тебя / На завалинке / Подарила ты мене / Чулки-валенки...» Тихо стало. «А романсы умеешь? — спросил Горыныч. — Ну-ка спой. А то руку откушу. И вы пойте», — приказал он Бабе Яге с дочкой.

И запел Иван про «Хасбулата удалого», а потом, хоть и упирался, пришлось еще и станцевать перед Змеем. «Ну вот теперь ты поумнел», — сказал Горыныч и выбросил Ивана из избы в темный лес Идет Иван, а навстречу ему — медведь. «Ухожу, — пожаловался он Ивану, — от стыда и срама. Монастырь, возле которого я всегда жил, черти обложили. Музыку заводят, пьют, безобразничают, монахов донимают. Убегать отсюда надо, а то и пить научат, или в цирк запрошусь. Тебе, Иван, не надо туда. Эти пострашнее Змея Горыныча». — «А про Мудреца они знают?» — спросил Иван. «Они про все знают». — «Тогда придется», — вздохнул Иван и пошел к монастырю. А там вокруг стен монастырских черти гуляют — кто чечетку копытцем выбивает, кто журнал с картинками листает, кто коньяк распивает. А возле неуступчивого монастырского стражника у ворот три музыканта и девица «Очи черные» исполняют. Иван чертей сразу же на горло стал брать: «Я князь такой, что от вас клочья полетят. По кочкам разнесу!» Черти изумились. Один полез было на Ивана, но свои оттащили его в сторону. И возник перед Иваном некто изящный в очках: «В чем дело, дружок? Что надо?» — «Справку надо», — ответил Иван. «Поможем, но и ты нам помоги».

Отвели Ивана в сторону и стали с ним совещаться, как выкурить из монастыря монахов. Иван и дал совет — запеть родную для стражника песню. Грянули черти хором «По диким степям Забайкалья». Грозный стражник загрустил, подошел к чертям, рядом сел, чарку предложенную выпил, а в пустые ворота монастыря двинули черти. Тут черт приказал Ивану: «Пляши камаринскую!» — «Пошел к дьяволу, — обозлился Иван. — Ведь договаривались же: я помогу вам, вы — мне». — «А ну пляши, или к Мудрецу не поведем». Пришлось Ивану пойти в пляс, и тут же очутился он вместе с чертом у маленького, беленького старичка — Мудреца. Но и тот просто так справку не дает: «Рассмешишь Несмеяну — дам справку». Пошел Иван с Мудрецом к Несмеяне. А та от скуки звереет. Друзья её лежат среди фикусов под кварцевыми лампами для загара и тоже скучают. «Пой для них», — приказал Мудрец. Запел Иван частушку. «О-о… — застонали молодые. — Не надо, Ваня. Ну, пожалуйста...» — «Ваня, пляши!» — распорядился снова Мудрец. «Пошел к черту!» — рассердился Иван. «А справка? — зловеще спросил старичок. — Вот ответь мне на несколько вопросов, докажи, что умный. Тогда и выдам справку». — «А можно, я спрошу?» — сказал Иван. «Пусть, пусть Иван спросит», — закапризничала Несмеяна. «Почему у тебя лишнее ребро?» — спросил Иван у Мудреца. «Это любопытно, — заинтересовались молодые люди, окружили старика. — Ну-ка, покажи ребро». И с гоготом начали раздевать и щупать Мудреца.

А Иван вытащил из кармана Мудреца печать и отправился домой. Проходил мимо монастыря — там с песнями и плясками хозяйничали черти. Встретил медведя, а тот уже условиями работы в цирке интересуется и выпить вместе предлагает. А когда мимо избы Бабы Яги проходил, то голос услышал: «Иванушка, освободи. Змей Горыныч меня в сортир под замок посадил в наказание». Освободил Иван дочь Бабы Яги, а она спрашивает: «Хочешь стать моим любовником?» — «Пошли», — решился Иван. «А ребеночка сделаешь мне?» — спросила дочь Бабы Яги. «С детьми умеешь обращаться?» — «Пеленать умею», — похвасталась та и туго запеленала Ивана в простыни. А тут как раз Змей Горыныч нагрянул: «Что? Страсти разыгрались? Игры затеяли? Хавать вас буду!» И только изготовился проглотить Ивана, как вихрем влетел в избушку донской атаман, посланный из библиотеки на выручку Ивана. «Пошли на полянку, — сказал он Горынычу. — Враз все головы тебе отхвачу». Долго длился бой. Одолел атаман Змея. «Боевитее тебя, казак, я мужчин не встречала», — заговорила ласково дочь Бабы Яги, атаман заулыбался, ус начал крутить, да Иван одернул его: пора нам возвращаться.

В библиотеке Ивана и атамана встретили радостно: «Слава богу, живы-здоровы. Иван, добыл справку?» «Целую печать добыл», — ответил Иван. Но что с ней делать, никто не знал. «Зачем же человека в такую даль посылали?» — сердито спросил Илья. «А ты, Ванька, садись на свое место — скоро петухи пропоют». — «Нам бы не сидеть, Илья, не рассиживаться!» — «Экий ты вернулся...» — «Какой? — не унимался Иван. — Такой и пришел — кругом виноватый. Посиди тут!..» — «Вот и посиди и подумай», — спокойно сказал Илья Муромец. И запели третьи петухи, тут и сказке конец. Будет, может, и другая ночь… Но это будет другая сказка.