Аудиокниги в Исполнении "Абдуллаев Джахангир": Очарование Слов и Искусства Голоса, страница 44

Доп инфо: Впервые — «Русская мысль», 1894, № 1, стр. 154—189. Подзаголовок: Рассказ. Подпись: Антон Чехов.

Труд Джахангира Абдуллаева, посвященный последнему диалогу Сократа, представляет собой не просто хронологический пересказ ключевых текстов Платона, но – и это важнейшая заслуга автора – анатомический срез эпохи, рокового момента в великом цикле развития человеческого духа.

С точки зрения эволюционной этики, которая единственно способна измерять исторические события подлинной, палеонтологической меркой, падение Афин есть классический пример регресса. Город, некогда достигший сияния Калокагатии — гармонии прекрасного и доброго — после поражений в войне погружается в состояние общественной энтропии. Это типичный диагноз: коллективное сознание, уставшее от сложной, но необходимой работы по самосовершенствованию, начинает жаждать «простых ответов» и, что страшнее, «виноватых». Это — инстинкт самосохранения, искаженный страхом, мелкое, животное начало, которое отвергает собственную высшую нервную систему.

В этом осиротевшем от мудрости городе Сократ выступает не просто человеком, а вектором восходящего развития. Он — Овод, необходимый элемент социальной Диалектики, который должен будить «тучного, но обленившегося коня» Афин. Автор блестяще демонстрирует, что конфликт разворачивается не между философом и законом, а между Эросом (космической жаждой познания, стремлением к истине) и Танатосом (мелкобуржуазным страхом перед переменами и ответственностью).

Суд над Сократом — это, по сути, суд над Программой Будущего. Отказ философа от лживых защитных речей, его требование награды за свою просветительскую деятельность — это не дерзость, а высший акт самоутверждения духа. Он доказывает, что «жизнь без испытания… не есть жизнь для человека», утверждая тем самым примат разума и этического долга над биологической длительностью существования.

Наивысшая ценность работы Абдуллаева в том, как точно он фиксирует момент трансмутации: смерть Сократа не была поражением. Она стала его последним, величайшим сократическим диалогом, благодаря которому его идеи, записанные Платоном, обрели бессмертие Идеи. Это вечный урок для грядущих поколений: общество, которое устраняет своего Овода, своего критического мыслителя, добровольно обрекает себя на духовное угасание и погружение в тмуть исторического застоя.

Данный труд — важное напоминание о том, что долг Асклепию (плата за «лекарство от жизни»), есть плата за отказ от пути восходящей эволюции.

Это напоминание о том, что, следуя Вашим сохраненным инструкциям (риск идеального героя, активность Ширин и ритм повествования), я должен помнить о них при написании новых глав.

Евгений Викторович Абдуллаев,
прозаик, поэт, критик, философ и педагог

Образ сада в рассказе «Чёрный монах» А.П.Чехова: диалог с символистами ХIХ век

Образ уходящей в прошлое дворянской усадьбы в 1890-1900-е, как известно, был очень популярен в творчестве и писателей (И.А. Бунин «Антоновские яблоки» (1900), З.Н. Гиппиус «Богиня» (1893), «Кабан» (ок.1902), А.П. Чехов «Вишнёвый сад» (1903) и др.), и художников (В. Максимов, В. Борисов Мусатов и др.). Напрямую с этой темой связан и образ сада как непременная составляющая русской дворянской усадьбы. Их постигла общая судьба, как показал Н.А. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

Разобран по кирпичику
Красивый дом помещичий,
И аккуратно сложены
В колонны кирпичи!
Обширный сад помещичий,
Столетьями взлелеянный,
Под топором крестьянина
Весь лег, — мужик любуется,
Как много вышло дров!
Черства душа крестьянина,
Подумает ли он,
Что дуб, сейчас им сваленный,
Мой дед рукою собственной
Когда-то насадил?

Об образе сада в пьесе «Вишнёвый сад» А.П. Чехова было написано много работ. С первых дней появления пьесы и по настоящее время исследователи предпринимают попытки разгадать этот чеховский образ, видя в вишнёвом саде то оксюморон (все равно, что «сапоги всмятку» у Чернышевского, – иронизировал И.А. Бунин), то образ России, мира… Образ сада как художественный символ у Чехова вызвал интерес и у российских, и у зарубежных исследователей – в Англии, Италии, Венгрии.
Пьеса «Вишнёвый сад» привлекла особое внимание к этому образу-символу в творчестве А.П. Чехова, но все же не так много работ посвящено его бытованию в прозе писателя. Обзорная статья «Образ сада в прозе А.П. Чехова», кратко описывающая функции образа сада в рассказах А.П. Чехова, написана молодым исследователем Е.Е. Ильиной. Об образе сада в рассказе «Чёрный монах» была опубликована методическая статья в журнале «Литература в школе», но в ней больше внимания уделено не филологическому исследованию, а вопросу изучения этого произведения в старшей школе. Итак, мы выяснили, что тема остаётся открытой и до конца не изученной, но при этом вызывает большой интерес и в российском, и зарубежном литературоведении. Обратимся к подробному анализу образа сада в рассказе А.П. Чехова «Чёрный монах».
В «Чёрном монахе» А.П. Чехова место действия – сад и дом: «Дом у Песоцкого был громадный, с колоннами, со львами, на которых облупилась штукатурка, и с фрачным лакеем у подъезда. Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки…».
В финале рассказа Коврин умирает, а Татьяна остаётся одна с огромным домом и с садом. Из её письма: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие <…>». Можно думать, что на картине В. Борисова-Мусатова «Призраки» (1903) – Таня, «бледная, слабая, несчастная Таня», оставшаяся одна.

В. Борисов-Мусатов «Призраки» (1903)

Картину и рассказ роднит ещё один образ – призрак, видение: Черный монах – в рассказе, у В. Борисова-Мусатова призрак – это и дом, и хрупкая девушка, и кто-то, уже ушедший из картины, только край плаща или платья мелькает слева. Герои картины идут от дома по парку, но получается, что они словно уходят из самой картины. Символично. С символистами В. Борисова-Мусатова роднит ещё и образ двоемирия: мир, изображённый на картине, совмещает в себе прошлое и настоящее, мир реальный и мир невидимый, тот, куда уходят две дамы.

Чехов следил за творчеством декадентов, символистов. Иронизировал: «Сперва их будут бранить и мало читать, потом перестанут бранить, начнут читать и морщиться. А затем уже станут читать, хвалить и даже восторгаться. А мы к тому времени насмарку и даже гонорары нам понизят». Эти слова Антона Павтовича записал Бранцевич, вспоминая один из разговоров в 1888 году.
В середине 90-х символистов уже читали и морщились, чеховскую «Чайку» обвиняли в символизме (само название – как предполагает А. Кузичева – было подсказано К. Бальмонтом, который подарил писателю книгу своих стихов, где было стихотворение «Чайка»: «Чайка, серая чайка с печальными криками носится над пучиной морской…»).
Чехов писал в 1894 году «Чёрного монаха», будучи в диалоге с популярными тогда символистами, с их увлечённостью мистикой, всем потусторонним, роковым… Но у Чехова нет иронии в рассказе (в письмах, говоря о символистах и декадентах, он всегда иронизировал) – в рассказе не ирония, а трагедия.

Один из главных образов рассказа Чехова – сад. Каждый из героев раскрывается через отношение к саду; жизнь всего дома Песоцких – Егора Семёновича и Тани, их гостей, рабочих – это жизнь садоводов. Сад – кормилец дома, любовь и страсть Егора Семёновича, неизбежное будущее Татьяны, детство Коврина…

Сад как художественный, символический образ часто ассоциируется с раем, то есть это образ библейский, связанный с рождением первого человека, искушением, грехопадением, с наказанием… Ставя вопросы о судьбе человечества, постигая переломную эпоху конца ХIХ – начала ХХ веков, писатели и художники вспоминают об образе сада, при этом актуализируется образ Эдема, как утраченного рая для человека. По поводу символа сада-Эдема в творчестве А.П. Чехова Е.Е. Ильина справедливо замечает: «Как и библейский Эдем, который, с одной стороны, является раем на Земле, а с другой – местом, где совершается первое преступление в истории человечества, так и сад у Чехова выступает в двух ипостасях: сад – как одна из разновидностей рая; сад – как место преступления».

Образ сада у З.Н. Гиппиус напоминает Эдем после грехопадения: запустение, вместо цветов – кактусы, подобные змеям… Пожалуй, можно сравнить эти сады с картинами Иеронима Босха (например, «Сад земных наслаждений»): «Из кадок шли корчась, коробясь, виясь по песку или торча вверх, мясистые члены бесконечных кактусов. <…> На них сидели громадные бородавки с волосиками. Другие крутили свои отростки вниз, и они, как толстые змеи, сплетались и свивались на земле <…>». Сад из рассказа З.Н. Гиппиус «Кабан» напоминает змеиное логово.
Часть большого сада Песоцкого в «Чёрном монахе» перекликается с этим образом осквернённого сада-рая: «То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно обзывал пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину. Но что больше всего веселило в саду и придавало ему оживленный вид, так это постоянное движение. От раннего утра до вечера около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах, как муравьи, копошились люди с тачками, мотыками, лейками…».

Сад при дворянской усадьбе – в противоположность Эдему – поработил людей, сделал из них «муравьёв». Один раз рассерженный Песоцкий сгоряча бросает фразу «Повесить мало!» только за то, что работник привязал лошадь к яблоне»: «Замотал, подлец, вожжищи туго-натуго, так что кора в трех местах потерлась». Дочь Татьяну Егор Семёнович тоже готов принести в жертву саду: «Может, это и эгоизм, но откровенно говорю: не хочу, чтобы Таня шла замуж», – и объясняет: «Выйдет за какого-нибудь молодца, а тот сжадничает и сдаст сад в аренду торговкам, и все пойдет к чёрту в первый же год!».

Впрочем, в образе Егора Семеновича Чехов рисует «чудака» («я большой-таки чудак»), а не страшного самодура или деспота. Автору десятков юмористических рассказов нет ничего проще, как одной-двумя ироническими чертами снизить образ – сделать его страшным или смешным. Но писатель не использует иронию. Песоцкий – садовник, как и первый человек, Адам, был садовником. Садоводство – естественное предназначение человека. Егор Семёнович – Адам своего времени: времени узаконенного рабства и торгашества. Поэтому и сад превращён в статью дохода: «В большом фруктовом саду, который назывался коммерческим и приносил Егору Семенычу ежегодно несколько тысяч чистого дохода, стлался по земле черный, густой, едкий дым и, обволакивая деревья, спасал от мороза эти тысячи». Спасают от мороза не столько сад, сколько деньги.
Для самого Чехова садоводство было любимым занятием в Мелихово и в Ялте. Он привозил цветы для сада из-за границы, уезжая, слал в письмах сестре указания пересадить берлинские тополя, лиственницы, осторожно отрезать гнилые стебли у роз, поставить палочки у лилий, чтобы не затоптали, покрасить фруктовые деревья известкой… В Ялту при переезде перевёз любимые растения из Мелехово, в том числе знаменитую берёзу.
Помимо сада в рассказе есть описание парка: «Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки и здесь оканчивался обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором росли сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы; внизу нелюдимо блестела вода, носились с жалобным писком кулики, и всегда тут было такое настроение, что хоть садись и балладу пиши». По сути, далее и разворачивается балладный сюжет: есть и мистика, и женитьба, и две смерти в финале. Парк, как зафиксировано в словарях, это «большой сад с аллеями, цветниками, прудами и т.п.». Парк в английском стиле называют пейзажным парком, то есть тот, который имитирует живую природу без вмешательства человека. Таким образом, в рассказе парк и сад противопоставлены: парк – природное создание, сад – творение человека. Это противопоставление специально подчёркнуто противительным союзом: «Зато около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса».

Здесь описание почти райского места. При этом сад – творение человека. Значит человек способен делать мир прекрасным. Для А.П. Чехова это очень важная мысль: каждый человек может своими руками создать райский уголок на земле. Садоводство А.П. Чехова, строительство красивых школ и библиотек в городах и деревнях, увлечение так и нереализованным проектом строительства Народного дома в Москве и т.п. – все это практическое воплощение мысли А.П. Чехова о том, что каждый человек должен сделать мир красивее – во всех смыслах этого слова.
Первая встреча-галюцинация Коврина с Чёрным монахом произошла в парке, вторая – в саду. В парке видение появилось после размышления Коврина: «Как здесь просторно, свободно и тихо! <…> И кажется, весь мир смотрит на меня, притаился и ждёт, чтобы я понял его…». Далее происходит непонятное явление (читатель ещё не знает о душевной болезни героя и не объясняет его галлюцинацией): «Но вот по ржи пробежали волны, и легкий вечерний ветерок нежно коснулся его непокрытой головы. Через минуту опять порыв ветра, но уже сильнее, – зашумела рожь, и послышался сзади глухой ропот сосен. Коврин остановился в изумлении. На горизонте, точно вихрь или смерчь, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Контуры у него были неясны, но в первое же мгновение можно было понять, что он не стоял на месте, а двигался с страшною быстротой, двигался именно сюда, прямо на Коврина, и чем ближе он подвигался, тем становился все меньше и яснее. Коврин бросился в сторону, в рожь, чтобы дать ему дорогу, и едва успел это сделать…

Монах в черной одежде, с седою головой и черными бровями, скрестив на груди руки, пронесся мимо… Босые ноги его не касались земли. Уже пронесясь сажени на три, он оглянулся на Коврина, кивнул головой и улыбнулся ему ласково и в то же время лукаво. Но какое бледное, страшно бледное, худое лицо! Опять начиная расти, он пролетел через реку, неслышно ударился о глинистый берег и сосны и, пройдя сквозь них, исчез как дым».

Здесь и пейзаж, и портрет слиты – и тот и другой пока остаются для читателей загадкой, показывающей, что мир гораздо сложнее, чем думал Коврин, и вряд ли он – мир – «ждёт», чтобы кто-то его понял.

В саду во время второй встречи с черным монахом Коврин догадывается: «Ты призрак, галлюцинация. Значит, я психически болен, ненормален?». Галлюцинация отвечает в духе символистов: «Хотя бы и так. Что смущаться? Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее и близко время, когда ты отдашь ей и самую жизнь. Чего лучше?».
Далее видение произносит тайные мысли, вытаскивает наружу скрытые амбиции и желания Коврина: «Странно, ты повторяешь то, что часто мне самому приходит в голову, – сказал Коврин. – Ты как будто подсмотрел и подслушал мои сокровенные мысли».
Но какие-то весьма странные амбиции Коврина открываются в предсказаниях черного монаха: «Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно <…> Вы же на несколько тысяч лет раньше введете его (народ – Л.Д.) в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение божие, которое почило на людях».

Из подсознания героя всплывает то, что было модным на рубеже веков, публиковалось в газетах и журналах, пропагандировалось символистами в манифестах и творчестве: идея сверхчеловека, идея жизнестроительства, мистицизм… Возможно, и легенду о чёрном монахе Коврин вычитал у кого-то из символистов: «Я никак не могу вспомнить, откуда попала мне в голову эта легенда. Читал где? Слышал? Или, быть может, черный монах снился мне?». Сон – тоже излюбленный приём символистов.

Два раза в рассказе повторяется «откровение» чёрного монаха: «Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории».
От амбиций страдает не только Коврин. Накануне второй встречи с Чёрным монахом Песоцкий втолковывает Коврину: «Это не сад, а целое учреждение, имеющее высокую государственную важность, потому что это, так сказать, ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности. Но к чему? Какая цель?». Галлюцинация затем дорисовала Коврину это «к чему?» в виде высокой идеи, миссии. Тем более что ещё утром «ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, поражающего». Так мысль Чехова о том, что каждый человек может своими руками сделать мир красивее (например, посадив и взрастив сад, как это сделал Песоцкий), попав в систему координат символистов (с их идеей переустройства жизни и человека), становится фикцией, которая никогда реальностью не станет.

На видение Коврина могли повлиять ещё несколько моментов в рассказе, которые вплетаются в игру утомлённого сознания героя. Так, например, Таня ещё в начале рассказа роняет фразу «Вы ученый, необыкновенный человек, вы сделали себе блестящую карьеру, и он (Песоцкий – Л.Д.) уверен, что вы вышли такой оттого, что он воспитал вас». Может, и в расстроенных нервах отчасти виновен Егор Семёнович, ведь и Таня тоже «нервна в высшей степени». И Коврин и Таня вместе провели детство в саду: «То, что было декоративною частью сада <…> производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой!». Детство в саду среди «изысканных уродств», наверное, тоже повлияло на сознание героя.

Перед первой встречей с чёрным монахом Коврин слышит в доме, в гостиной, известную серенаду Брага, романтическое, символистское содержание которой чехов передаёт с нескрываемой иронией: «…Девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса».

Итак, сумасшествие Коврина было уже подготовлено детством среди «издевательств над природой» и господами символистами, миропонимание которых приводит к извращению, сумасшествию и трагедии. Но, не смотря на расхождение с символистами, Чехов не отрицает существования высшей правды в жизни, мире, природе… Напротив, большинство его рассказов 1890-х годов как раз и есть попытка уловить и запечатлеть эту тайну («Студент», «Огни», «Архиерей», «Дом с мезонином»…). У Чехова она всегда разлита в мире, она невыразима словами, поэтому он и не ищет высоких слов – он создаёт образы: объединяющий все времена и народы образ огня («Студент», «Огни»); передающие ощущение вечности образы гор и моря («Дама с собачкой»); библейский образ сада, где каждый цветок, каждая капля россы свидетельствуют о высшей красоте и гармонии лучше, чем любой мистический образ символистов.
Образ сада в рассказе «Чёрный монах» – емкий художественный символ, сконцентрировавший в себе множество смыслов.

«Невеста» — последний рассказ Чехова.

По свидетельству М. Горького, еще во время работы над «Архиереем» Чехов говорил: «Чувствую, что теперь нужно писать не так, не о том, а как-то иначе, о чем-то другом, для кого-то другого, строгого и честного» («Горький и Чехов», с. 150). Писатель С. Я. Елпатьевский вспоминает, что в начале 900-х гг. Чехов «весь ушел в политику», и, ранее «скептически настроенный», он теперь «стал верующим. Верующим не в то, что будет хорошая жизнь через двести лет, как говорили персонажи его произведений, а что эта хорошая жизнь для России придвинулась вплотную, что вот-вот сейчас перестроится вся Россия по-новому, светлому, радостному…» («Чехов в восп.», с. 579). В преддверии 1905 г. он пишет рассказ, в котором сделал попытку вывести новых людей, молодежь, причастную к революционным событиям. «Пишу рассказ для «Журнала для всех» на старинный манер, на манер семидесятых годов», — сообщает он 26 января 1903 г. О. Л. Книппер-Чеховой.
Работа над рассказом началась в октябре 1902 г. К 20 октября рассказ сложился уже настолько, что Чехов смог сообщить В. С. Миролюбову его название: «…если Вам так нужно название рассказа, которое можно потом и изменить, то вот оно: «Невеста». И опять Чехов беспокоится из-за цензуры: «…«Невесту» пишу, рассчитываю кончить к 20 февраля… Только вот одно: как бы моей «Невесте» не досталось от г. г. женихов, блюдущих чистоту Вашего журнала!» (В. С. Миролюбову, 9 февраля 1903 г.). 27 февраля рассказ был отправлен Миролюбову. «Корректуру пришлите, ибо надо исправить и сделать конец. Концы я всегда в корректуре делаю», — писал при этом Чехов.
Когда в апреле 1903 г. у Чехова была на руках вторая корректура рассказа, он дал ее прочесть М. Горькому и В. В. Вересаеву. Как вспоминает Вересаев, 20 апреля у него с Чеховым состоялся разговор о «Невесте»:
«Антон Павлович спросил:
— Ну, что, как вам рассказ?
Я помялся, но решил высказаться откровенно:
— Антон Павлович, не так девушки уходят в революцию. И такие девицы, как ваша Надя, в революцию не идут.
Глаза его взглянули с суровою настороженностью.
— Туда разные бывают пути» («Чехов в восп.», с. 675).
Однако через полтора месяца Вересаев получил от Чехова письмо (от 5 июня): «Рассказ «Невесту» искромсал и переделал в корректуре». Художник предельно честный, Чехов и в малейшей степени не хотел погрешить против правды. Но, хотя он и снял прямые намеки на уход Нади в революционную работу, эта правка не изменила ни смысла рассказа, ни его оптимистического звучания.

Что значит до третьих петухов?
Успеть «до третьих петухов» — означает успеть до смерти. Крик петуха знаменует конец раунда, это гонг. Одна из самых известных рабочих записей Шукшина: «Всю жизнь свою рассматриваю, как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость.
Кто отравил Шукшина?
«Оказывается, Сергей Федорович Бондарчук после того, как Василия Шукшина не стало, перестал пить кофе. У Бондарчука была твёрдая версия, что Шукшина именно при помощи кофе отравили.

«До третьих петухов»
Краткое содержание сказки

Как-то в одной библиотеке вечером заговорили-заспорили персонажи русской литературы об Иване-дураке. «Мне стыдно, — сказала Бедная Лиза, — что он находится вместе с нами». — «Мне тоже неловко рядом с ним стоять, — сказал Обломов. — От него портянками воняет». — «Пускай справку достанет, что он умный», — предложила Бедная Лиза. «Где же он достанет?» — возразил Илья Муромец. «У Мудреца. И пусть успеет это сделать до третьих петухов». Долго спорили, и наконец Илья Муромец сказал: «Иди, Ванька. Надо. Вишь, какие они все… ученые. Иди и помни, в огне тебе не гореть, в воде не тонуть… За остальное не ручаюсь». Иван поклонился всем поясным поклоном: «Не поминайте лихом, если пропаду». И пошел. Шел-шел, видит — огонек светится. Стоит избушка на курьих ножках, а вокруг кирпич навален, шифер, пиломатериалы всякие. Вышла на крыльцо Баба Яга: «Кто такой?» «Иван-дурак. Иду за справкой к Мудрецу». — «А ты правда дурак или только простодушный?» — «К чему ты, Баба Яга, клонишь?» — «Да я как тебя увидела, сразу подумала: ох и талантливый парень! Ты строить умеешь?» — «С отцом терема рубил. А тебе зачем?» — «Коттеджик построить хочу. Возьмешься?» — «Некогда мне. За справкой иду». — «А-а, — зловеще протянула Баба Яга, — теперь я поняла, с кем имею дело. Симулянт! Проходимец! Последний раз спрашиваю: будешь строить?» — «Нет». — «В печь его!» — закричала Баба Яга. Четыре стражника сгребли Ивана и в печь затолкали. А тут на дворе зазвенели бубенцы. «Дочка едет, — обрадовалась Баба Яга. — С женихом, Змеем Горынычем». Вошла в избушку дочь, тоже страшная и тоже с усами. «Фу-фу-фу, — сказала она. — Русским духом пахнет». — «А это я Ивана жарю». Дочка заглянула в печь, а оттуда — то ли плач, то ли смех. «Ой, не могу, — стонет Иван. — Не от огня помру — от смеха». — «Чего это ты?» — «Да над усами твоими смеюсь. Как же с мужем жить будешь? Он в темноте и не сообразит, с кем это он — с бабой или мужиком. Разлюбит. А может, осерчав, и голову откусить. Я этих Горынычей знаю». — «А можешь усы вывести?» — «Могу». — «Вылезай». И тут как раз в окна просунулись три головы Горыныча и на Ивана уставились. «Это племянник мой, — объяснила Баба Яга. — Гостит». Горыныч так внимательно и так долго рассматривал Ивана, что тот не выдержал, занервничал: «Ну что? Племянник я, племянник. Тебе же сказали. Или что — гостей жрать будешь? А?!» Головы Горыныча удивились. «По-моему, он хамит», — сказала одна. Вторая, подумав, добавила: «Дурак, а нервный». Третья высказалась вовсе кратко: «Лангет». — «Я счас тебе такой лангет покажу! — взорвался Иван со страха. — Я счас такое устрою! Головы надоело носить?!» — «Нет, ну он же вовсю хамит», — чуть не плача сказала первая голова. «Хватит тянуть», — сказала вторая голова. «Да, хватит тянуть», — дурашливо поддакнул Иван и запел: «Эх брил я тебя / На завалинке / Подарила ты мене / Чулки-валенки...» Тихо стало. «А романсы умеешь? — спросил Горыныч. — Ну-ка спой. А то руку откушу. И вы пойте», — приказал он Бабе Яге с дочкой.

И запел Иван про «Хасбулата удалого», а потом, хоть и упирался, пришлось еще и станцевать перед Змеем. «Ну вот теперь ты поумнел», — сказал Горыныч и выбросил Ивана из избы в темный лес Идет Иван, а навстречу ему — медведь. «Ухожу, — пожаловался он Ивану, — от стыда и срама. Монастырь, возле которого я всегда жил, черти обложили. Музыку заводят, пьют, безобразничают, монахов донимают. Убегать отсюда надо, а то и пить научат, или в цирк запрошусь. Тебе, Иван, не надо туда. Эти пострашнее Змея Горыныча». — «А про Мудреца они знают?» — спросил Иван. «Они про все знают». — «Тогда придется», — вздохнул Иван и пошел к монастырю. А там вокруг стен монастырских черти гуляют — кто чечетку копытцем выбивает, кто журнал с картинками листает, кто коньяк распивает. А возле неуступчивого монастырского стражника у ворот три музыканта и девица «Очи черные» исполняют. Иван чертей сразу же на горло стал брать: «Я князь такой, что от вас клочья полетят. По кочкам разнесу!» Черти изумились. Один полез было на Ивана, но свои оттащили его в сторону. И возник перед Иваном некто изящный в очках: «В чем дело, дружок? Что надо?» — «Справку надо», — ответил Иван. «Поможем, но и ты нам помоги».

Отвели Ивана в сторону и стали с ним совещаться, как выкурить из монастыря монахов. Иван и дал совет — запеть родную для стражника песню. Грянули черти хором «По диким степям Забайкалья». Грозный стражник загрустил, подошел к чертям, рядом сел, чарку предложенную выпил, а в пустые ворота монастыря двинули черти. Тут черт приказал Ивану: «Пляши камаринскую!» — «Пошел к дьяволу, — обозлился Иван. — Ведь договаривались же: я помогу вам, вы — мне». — «А ну пляши, или к Мудрецу не поведем». Пришлось Ивану пойти в пляс, и тут же очутился он вместе с чертом у маленького, беленького старичка — Мудреца. Но и тот просто так справку не дает: «Рассмешишь Несмеяну — дам справку». Пошел Иван с Мудрецом к Несмеяне. А та от скуки звереет. Друзья её лежат среди фикусов под кварцевыми лампами для загара и тоже скучают. «Пой для них», — приказал Мудрец. Запел Иван частушку. «О-о… — застонали молодые. — Не надо, Ваня. Ну, пожалуйста...» — «Ваня, пляши!» — распорядился снова Мудрец. «Пошел к черту!» — рассердился Иван. «А справка? — зловеще спросил старичок. — Вот ответь мне на несколько вопросов, докажи, что умный. Тогда и выдам справку». — «А можно, я спрошу?» — сказал Иван. «Пусть, пусть Иван спросит», — закапризничала Несмеяна. «Почему у тебя лишнее ребро?» — спросил Иван у Мудреца. «Это любопытно, — заинтересовались молодые люди, окружили старика. — Ну-ка, покажи ребро». И с гоготом начали раздевать и щупать Мудреца.

А Иван вытащил из кармана Мудреца печать и отправился домой. Проходил мимо монастыря — там с песнями и плясками хозяйничали черти. Встретил медведя, а тот уже условиями работы в цирке интересуется и выпить вместе предлагает. А когда мимо избы Бабы Яги проходил, то голос услышал: «Иванушка, освободи. Змей Горыныч меня в сортир под замок посадил в наказание». Освободил Иван дочь Бабы Яги, а она спрашивает: «Хочешь стать моим любовником?» — «Пошли», — решился Иван. «А ребеночка сделаешь мне?» — спросила дочь Бабы Яги. «С детьми умеешь обращаться?» — «Пеленать умею», — похвасталась та и туго запеленала Ивана в простыни. А тут как раз Змей Горыныч нагрянул: «Что? Страсти разыгрались? Игры затеяли? Хавать вас буду!» И только изготовился проглотить Ивана, как вихрем влетел в избушку донской атаман, посланный из библиотеки на выручку Ивана. «Пошли на полянку, — сказал он Горынычу. — Враз все головы тебе отхвачу». Долго длился бой. Одолел атаман Змея. «Боевитее тебя, казак, я мужчин не встречала», — заговорила ласково дочь Бабы Яги, атаман заулыбался, ус начал крутить, да Иван одернул его: пора нам возвращаться.

В библиотеке Ивана и атамана встретили радостно: «Слава богу, живы-здоровы. Иван, добыл справку?» «Целую печать добыл», — ответил Иван. Но что с ней делать, никто не знал. «Зачем же человека в такую даль посылали?» — сердито спросил Илья. «А ты, Ванька, садись на свое место — скоро петухи пропоют». — «Нам бы не сидеть, Илья, не рассиживаться!» — «Экий ты вернулся...» — «Какой? — не унимался Иван. — Такой и пришел — кругом виноватый. Посиди тут!..» — «Вот и посиди и подумай», — спокойно сказал Илья Муромец. И запели третьи петухи, тут и сказке конец. Будет, может, и другая ночь… Но это будет другая сказка.