Аудиокниги в Исполнении "Терновский Евгений": Очарование Слов и Искусства Голоса, страница 42

Типичный «кабаковский» герой – настоящий мужчина. Вот и в романе «Последний герой» он остается таковым, даже когда просто размышляет о будущем, которое видит порой ужасным, а порой прекрасным… Сцены и воспоминания детства, ангелы в белых и черных одеждах и прямая переписка героя с автором… Автор предлагает читателю острый коктейль из бредовых видений и натуралистических картин ломки привычной жизни в середине 90-х, но… всегда оставляет надежду на счастливый финал.

Журналисты и проповедники, автогонщики и аристократы, министры и юные прожигатели жизни… Они проносятся по жизни и по страницам романа в вихре балов, маскарадов и званых вечеров — викторианских, ковбойских, русских, цирковых. Такой по воле автора предстает Англия в недолгий промежуток между двумя великими войнами.

Романизированная биография Оскара Уайльда. «Короля жизни» критика называет одним из лучших польских биографических романов, который стоит в одном ряду с книгами такого мастера этого жанра, как Андре Моруа. Парандовский признавался, что, воссоздавая какую-либо историческую личность, он всегда стремился как следует вжиться в образ. Он близко к сердцу принял трагизм судьбы Оскара Уайльда, и потому ему так ненавистны злой демон поэта, каким оказался на деле лорд Альфред Дуглас, «дитя с медовыми волосами», а также его отец — маркиз Куинсберри, составивший для англичан правила бокса, но имевший весьма сомнительные представления о кодексе чести. Лейтмотив борьбы за достоинство художника объединяет жизнеописания Оскара Уайльда и Петрарки, сделанные Парандовским. Он не скрывал, что, воскрешая привлёкшие его внимание фигуры прошлого, хочет сделать их соучастниками нашей эпохи.

«Девяносто третий год». Блестящая хроника излома Великой Французской революции – и одновременно увлекательный исторический роман, полный приключений и неожиданных сюжетных поворотов. Итак, в Париже «правит бал» Директория… А на глухом побережье Северной Франции высаживается отряд роялистов… «Девяносто третий год». Шедевр исторической прозы Гюго!

Милош Форман (родился в 1932 году) — режиссер со всемирной славой, автор таких шедевров мирового кино, как «Пролетая над гнездом кукушки», «Рэгтайм», «Амадей». В 1967 году за свое творчество «был запрещен на все времена» партийными боссами Чехословакии и впоследствии эмигрировал в США. «Я не могу наслаждаться жизнью в полной мере, зная, что все дороги в страну моего детства перекрыты, что у меня нет возможности прикоснуться к моим истокам, к тому, что сделало меня таким», — пишет Форман. Но испытание, выпавшее на его долю, — испытание разлукой — не убило в нем Творца: режиссера и писателя. Имя Милоша Формана занимает почетное место в истории кинематографа. Его фильмы завоевывали самые престижные международные премии. Звезды европейского и американского кино почитали за честь сниматься у него. Баловень судьбы? И книга его — история успеха? Но почему такое странное название — «Круговорот»? Искусство и идеология, политика и творчество — в этот круговорот была втянута судьба молодого чешского кинематографиста. Оказывается, в жизни блестящего мастера было немало страшных, горестных страниц…

В января 1881 г. С. А. Толстая обратилась к Тургеневу с просьбой написать что-либо для журнала «Детский отдых», издававшегося ее братом П. А. Берсом. Ответив согласием, Тургенев писал ей 27 января (8 февраля) 1881 г.: «…постараюсь это сделать как можно скорее. Я, вероятно, воспользуюсь тем рассказом об умирающей перепелке, на который намекает граф». Тургенев имел в виду случай на охоте, о котором он рассказал Полине Виардо в письме из Куртавнеля от 28 июля (9 августа) 1849 г. «Знаете ли вы, – писал Тургенев, – что куропатки отлично разыгрывают представления? Они очень хорошо умеют притворяться, будто они ранены, будто они насилу летают, они кричат, они пищат, и всё это, чтобы заманить за собою собаку и отвлечь ее от места, где находятся их птенцы. Материнская любовь третьего дня чуть не обошлась очень дорого одной из них: она так превосходно сыграла свою роль, что Султан схватил ее…»

Со времени своего спуска на воду это британское судно много раз меняло своё название и было неуловимо; но вот произошёл случай, когда его захватили во время незаконного лова жемчуга.

В 1963 г. Пушкинский Дом приобрел у московского пенcионера, в прошлом учителя, Антонина Аркадьевича Раменского томик первого русского перевода романа Вальтера Скотта «Ивангое, или Возвращение из крестовых походов», на страницах которого были автографы Пушкина: начало монолога князя из первого замысла «Русалки» («Как счастлив я, когда могу покинуть...»), фрагмент одной из «декабристских» строф «Евгения Онегина» («Одну Россию в мире видя...»), несколько рисунков, владельческая надпись Пушкина и его же дарительная— Алексею Алексеевичу Раменскому. Экземпляр был в очень плохом состоянии: он представлял собою неправильно и неумело переплетенные две (из четырех) частей смирдинского издания романа 1826 г. Когда-то книга, видимо, была залита водой, 'переплет ее слегка покоробился, но более всего оказались попорченными именно листы с автографами: они прорваны, покрыты грязью, и сами записи почти «угасли», они едва заметны и скорее угадываются, чем читаются. Такое состояние книги последний владелец объяснял ее необычной, сложной судьбой.