Аудиокниги в Исполнении "Абдуллаев Джахангир": Очарование Слов и Искусства Голоса, страница 23

Однажды вечером муж принес домой микроскоп. Сказал супруге, что это – премия с работы. Конечно же, он соврал, а прибор купил, наконец-то осуществив свою давнюю заветную мечту.

«Взгляд из детства» — сборник новелл и мелодичных этюдов, выстроенных в ретроспективном порядке их создания. Они связаны в единую линию повествования сквозными сюжетами: любовью, верой, творчеством, ностальгией… Главный герой книги — сам писатель, проступающий перед нами сквозь строки своих юношеских произведений. Мы как бы снимаем слой за слоем пласты накопленной боли с души автора и, наконец, встречаемся с тем самым чистым и восторженным детским взглядом, обращенным к нам из прошлого.

Сейчас, когда за моей спиной 603 озвученных чеховских произведения, включая также крупные пьесы, повести и очень малые произведения по хронометражу звучащие 44 секунды, со мной можно обсудить всего Чехова, то есть, все его произведения, их сюжет, композицию, стиль и способ написания, наконец, идею, но а главное, подчёркиваю, — ОБСУДИТЬ ЧЕХОВСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ОЗВУЧАНИЯ ИЛИ ХУДОЖЕСТВЕННГО ЧТЕНИЯ. Сразу оговорюсь: озвучивать классику — дело не простое, а особенно Чехова, и связано это прежде всего с подлинностью звучания чеховских персонажей.

Роман американского писателя Джека Лондона, опубликованный в 1915 году. Имеют место также иные названия в русском переводе: «Звёздный скиталец», «Странник к звёздам».

История рассказывается от первого лица заключённым тюрьмы Сан-Квентин (профессором агрономии Дэррелом Стэндингом), приговорённым к смертной казни. Долгое время Дэррел пробыл в одиночной камере, где многократно подвергался пыткам так называемой «смирительной рубашкой» — куском брезента, туго стягивающим всё тело по принципу шнуровки, вызывающим стенокардию.

Пытаясь смягчить испытываемые мучения, Стэндинг пробует метод «малой смерти» (своего рода состояние транса), подсказанный ему другим заключённым с помощью перестукивания. В результате он путешествует среди звёзд, а потом испытывает опыт многих своих прошлых воплощений. Описание путешествий по своим прошлым жизням представляет собой основной объём книги.

 «Смирительная рубашка» действительно использовалась в Сан-Квентине в то время; её описания Джека Лондона были основаны на интервью с бывшим каторжником Эдом Морреллом, имя которого также использовалось для второстепенного персонажа романа. За участие в бандах, грабивших железные дороги Южной тихоокеанской компании в 1890-х годах, Моррел провёл 14 лет в тюрьмах Калифорнии (1894—1908), из них пять — в одиночной камере. Лондон добивался его помилования. После освобождения Моррел был частым гостем на ранчо писателя.

«Человек, не обладающий терпением к другим людям, не может по определению быть добрым. Так что, добрый человек — это человек умеющий терпеть несовершенство других, несовершенство этого мира и делать все возможное, чтобы хоть как-то изменить его в лучшую сторону. И, разумеется, сопутствующим качеством доброго человека — это его умение по-настоящему любить — нет, не за что-то, а ощущать… как бы это сказать… духовную связь с этим миром…» (Мир нас окружающий, хоть и далек от совершенства, но не лишен созидающего начала, позволяющего жить и творить.)

«А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Видеть и слышать, как лгут… и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!»

Автор относит свое произведение к жанру фельетона. В этом нет ничего зазорного. Скажем, «Крейцерова соната» Льва Толстого, «Записки из подполья» Фёдора Достоевского — те же фельетоны, лишь с разной степенью удачливости литературного исполнения: если у Федора Достоевского остро событийное поле динамично перетекает к коннотациям почти постмодернистского мироощущения и смысла, таким образом, раскалывая диатрибу безотрывным потоком сознания, то у Льва Толстого превалирует пафос, а это много портит собственно художественное назначение искомого жанра. Отбирая за эталон весь прежний советский опыт, понятно, что официоз из коего так ловко выпростался Михаил Зощенко, также не может послужить критерием жанра, ибо фельетон задевает совсем иные струны, точнее сказать, структуры сознания, как бы «выдавливая с гноем» исповедальный инсургент из подкожного покрова своей эпохи.